Глава 61

Всё-таки я не ошиблась в Фёдоре, взяв его в услужение. Он уже всё понял без слов и теперь гнал на всех парах, интуитивно чувствуя, что за спиной в карете происходит нечто пострашнее обычного обморока. Экипаж подбрасывало на стыках брусчатки, и каждый раз, когда колесо проваливалось в весеннюю выбоину, я едва удерживалась на сиденье. Этот ритмичный грохот постепенно стал приводить мои мысли в подобие порядка.

Немного придя в себя, я попыталась рассуждать логически. Нуар мёртв. И Юлиан это подтвердил с той уверенностью, которая не оставляет места для сомнений. Но если источник зла иссяк, почему его печать не исчезла? В сказках и книгах, которые я читала, всё было просто: как только злодей умирает, все нормальные положительные герои оживают, выздоравливают. Заклятье спадает... Люди просыпаются от долгого сна, возвращают себе облик, снова начинают дышать полной грудью. Пляшут и поют в своё удовольствие, играют пышные свадьбы, и финал всегда один: по усам текло, а в рот не попало. Сказка — ложь, да в ней намёк. Счастливый конец, очищение, триумф света...

Так что же со мной не так? Почему смерть Нуара не стала моим освобождением? Вместо того, чтобы растаять вместе с его последним вздохом, печать словно пустила корни глубже. Вальмонт сказал, что придёт время, и он заберёт меня. Заберёт по праву крови, по праву наследия. И самое жуткое — это не его угроза, а моя реакция на его слова.

Я вспомнила те всплески тёмной тягучей радости, которые шевельнулись в груди, когда он упомянул мою новую силу. Возможность управлять людьми... Насылать проклятья... Один лишь взгляд — и воля другого человека сминается, как сухой лист. Что это за «подарок» такой, оставленный Нуаром мне на прощание? Я прислушалась к себе. Печать под лопаткой молчала, притаившись. Но я чувствовала её присутствие, как чувствуют замершего в углу зверя.

А вдруг с этой меткой я всё-таки не смогу войти в монастырь? Вдруг святая земля вытолкнет меня так же бесцеремонно, как невидимая стена у Захарьевской церкви? Тогда я просто не знала, с чем имею дело. А теперь... теперь я сама стала носителем этой тьмы. Может, нужно ехать домой за каплями? Развернуться, запереться в четырёх стенах, обложиться тетрадями настоятеля? Я уже почти открыла рот, чтобы крикнуть Фёдору «назад!», но не смогла, промолчала… Остановиться — значит сдаться. Была ещё одна ниточка, крошечный шанс.

И тут меня осенило. Я открыла ридикюль и начала лихорадочно перебирать вещи. Пальцы не слушались, путались в подкладке. Расчёска, серебряная пудреница, карандаш, блокнот... Да где же он? Сердце колотилось неимоверно. Господи, спасибо тебе...

В маленьком потайном кармашке лежал небольшой сморщенный стручок корня Авдотьи. Я шумно выдохнула и чуть не расплакалась от облегчения. Трясущимися руками поднесла его к губам, откусила кусочек и начала медленно жевать волокнистую массу. Ставшая уже привычной горечь мгновенно заполнила рот, обжигая рецепторы и заставляя горло спазматически сжаться. Превозмогая тошноту, проглотила вязкую едкую слюну.

Прислушалась к себе снова. Тишина. В голове прояснилось, липкий страх отступил, сменившись изнуряющей усталостью. Боже, дай мне сил, надеюсь, я смогу хотя бы переступить порог и поговорить со старицей. Больше мне надеяться не на кого.

Прошло всего минут сорок, а за окном уже потянулись знакомые стены. Карета остановилась на том же месте, у ворот. Я слышала, как прерывисто и тяжело фыркают взмыленные лошади. Видимо, Фёдор действительно не щадил животных, исполняя мой приказ. Послышался приглушённый звук — кучер спрыгнул с козел. Дверь открылась, впуская в душный салон запах весны, талой воды и конского пота. Мужчина подал мне руку. Его взгляд был серьёзным, преданным, без лишнего любопытства.

— Приехали, барыня, — негромко сказал он. — Ждать буду здесь. Помоги вам Бог.

Опершись на его ладонь, чувствовала, как подкашиваются ноги. Я смотрела на монастырь, как на последнюю черту, за которой ещё осталась надежда на спасение. Если матушка Феофания не поможет мне вытравить эту черноту из души, то я превращусь в послушную куклу Вальмонта.

Медленно пошла к воротам, в любую минуту ожидая удара или того, что меня просто отшвырнёт прочь от святой обители. Но этого не произошло. Тьма внутри меня не взбунтовалась, лишь печать недовольно заворочалась под кожей. Она дала о себе знать тупой, слегка тянущей болью. Совсем как при хондрозе или когда слишком долго засидишься за письмом, не разгибая спины. Почти будничное, но оттого не менее гадкое ощущение.

Я постучала в калитку. К моему облегчению, её открыла та же самая послушница, что и в прошлый раз.

— Сестрица, — произнесла я тихо, едва удерживая равновесие. — Помоги... К матушке Феофании мне нужно. Срочно. Совсем худо. Боюсь, не выстою.

Девушка взглянула на меня с сочувствием. Должно быть, вид у меня был такой, что краше в гроб кладут: мертвенная бледность, искусанные губы и лихорадочный блеск в глазах. Она не стала тратить время на расспросы или формальности.

— Проходите, проходите скорее, — негромко, но уверенно произнесла монахиня, отступая в сторону и освобождая проход. — Матушка Феофания уж дважды о вас справлялась, ждёт. Сказала: «Как гостья будет на пороге, ведите сразу.»...

Я замерла на мгновение и в очередной раз поразилась силе провидицы. Как? Откуда она могла знать, что именно в этот час, после встречи на Невском, я примчусь сюда, теряя остатки воли? Эта её способность видеть невидимое пугала и обнадёживала одновременно. Значит, если она ждёт, то, возможно, знает и как мне помочь.

Послушница коротко кивнула, приглашая следовать за ней, и пошла по дорожке так быстро, что мне пришлось приложить усилия, чтобы не отстать. Мы прошли через тихий двор и прохладные переходы, пока не остановились у знакомой двери. Послушница тихо отворила створку, пропустила меня вперёд и, поклонившись, бесшумно исчезла, оставив нас наедине.

В келье было сумрачно, матушка сидела в глубоком кресле у окна, укрыв колени тёплым платом.

— Ну, иди, горемычная, — раздался тихий, но удивительно ясный голос настоятельницы. — Рассказывай.

Я рухнула на скамью у её ног, и слова хлынули из меня неудержимым потоком. Я рассказала ей всё: о том, как Нуар в прошлый раз успел поставить на мне свою печать, прежде чем его пленили, и о том, что самого его теперь нет в живых. Но вместо него сегодня на Невском явился его брат Юлиан Вальмонт — такой же приспешник дьявола, заявивший на меня свои права по закону крови. Я призналась, как страшно мне было слышать слова о том, что теперь я сама могу насылать проклятия и снимать их. Тьма внутри меня не просто ворочается, она жаждет воли, и я до смерти боюсь, что однажды просто не смогу устоять перед этим сладостным и жутким соблазном.

Матушка Феофания слушала молча, не перебивая, лишь сухие чётки мерно пощёлкивали в тишине. Когда я закончила, она тяжело вздохнула:

— Дары эти, Полюшка, от лукавого, — тихо, но твёрдо произнесла она. — И ты должна сдерживать себя из последних сил. Метку я убрать не могу. Слышала я о таком, но мне, слава Господу нашему Вседержителю, само́й такого испытать не пришлось. Печать эта говорит о том, что ты теперь под покровительством тьмы. И любая сущность, любая нечисть у тебя в подчинении будет.

Она взглянула на мои руки, которыми я судорожно вцепилась в край платья.

— Ты вот рассказывала, как с помощью булавок архивных да шкатулок с подселенцами боролась, как Сергий тебя учил. Теперь тебе это не надобно. Одним словом изгнать любую тварь можешь. Но помни: чтобы они по свету не гуляли, их уничтожать нужно. Шкатулки твои их в небытие отправляют. Вытащить пиявку или подселенца из человека ты теперь сможешь, просто призвав его к себе. Но только потом обязательно в сосуд поместить нужно. Для погибели их окончательной. Иначе беда будет.

Матушка коснулась моей руки своей сухой ладонью.

— Я могу помочь только ослабить печать и научить, как её сдерживать. Но справляться придётся тебе само́й. Если гордыню свою обуздать сможешь и силу эту на благо и спасение людей направишь, в том, и будет твой путь, твоё предназначение. Сила эта тебе не только на погибель дана, но и на излечение — и тебя, и страждущих. А каким ты пойдёшь путём… то только Господу ведомо да тебе...

Я бережно взяла сухую, почти невесомую руку матушки, прижалась к ней горячим лбом, ища утешения, а затем с благодарностью поцеловала.

— Научи, матушка, — искренне попросила я. — Гордыню я укротить смогу, только непонятно мне, как я с такой тьмой внутри смогу людям помогать.

Феофания посмотрела на меня со смиренной, понимающей улыбкой.

— А вот сейчас прямо и проверим. Пойдём-ка, — негромко произнесла она, опираясь на подлокотники и поднимаясь из кресла.

Мы вышли из сумрачной кельи и пошли по тихим прохладным монастырским коридорам. У одной из закрытых дверей нам навстречу поднялась измученная с виду монахиня.

— Что там, Прасковья? Всё так же? — останавливаясь, спросила старица.

— Да, матушка, — Прасковья сокрушённо покачала головой и перекрестилась. — Девица эта... ведь совсем ребёнок ещё, а такие речи срамные изрыгает, что сил никаких нет слушать. И урчит, прости Господи, ну, чисто кошка мартовская.

— Так то не она это, — спокойно ответила Феофания и повернулась ко мне. — Подселенец в ней сидит. Лярва похоти. Ну что, милая, давай посмотрим, что выйдет из твоего умения теперешнего. Я уже два дня бьюсь над этой юницей. Да только, видать, силы мои уже не те или не то делаю.

Старица тоже осенила себя крестом и продолжила:

— Привезли давеча отроковицу, шестнадцати лет всего. Ариной кличут. — Тихо заговорила Феофания, и её голос эхом отдавался от сводов. — Из простых они, из купцов. Отец привёз и рассказал, что девка до самой Пасхи тише воды, ниже травы ходила. Покорная, ласковая — загляденье, а не дочка. После праздников уж и просватать её должны были, жених хороший присмотрелся. И вдруг, как бес в неё вселился... взбеленилась, сватов поганой метлой погнала, слова такие кричала, что у родителя борода дыбом встала. А дальше — хуже. Стала зятю своему, мужу сестры старшей, глазки строить, да так бесстыдно, что и помыслить грешно. Мать её ночью заприметила, как та в окно сиганула прямо в одной рубахе. Отец с братьями в погоню, а девка прыткая: в подворотнях, как тень скрылась.

Матушка горестно покачала головой.

— Когда нашли её, она уж на улице к мужикам приставала, себя предлагала, срамница… Отец, знамо дело, за волосы да домой. Порол батогами нещадно, чтоб дурь выбить. А той будто и не больно вовсе. Смеётся, Полюшка, в голос хохочет, аж слёзы из глаз градом, и такую хулу на святых изрыгает, что мороз по коже.

Феофания замерла, подняв руку и призывая к тишине. Я послушно застыла рядом, боясь даже вздохнуть, и мы обе прислушались. Урчание на мгновение стихло, сменившись прерывистым сопением.

— Вот и пойми теперь, где там ребёнок, а где гадина эта. Но ты, Полина, не бойся. Тьма тьму чует, она перед силой клонится. Попробуй слово своё сказать.