Глава 62

Тяжёлый засов скрежетнул, и матушка медленно толкнула дверь. Та поддалась, открывая путь в келью, залитую обманчиво ярким солнцем. В нос ударил запах ладана, застоявшегося пота и чего-то острого, кислого. Так пахнет страх вперемежку с безумием.

Я переступила порог и сделала осторожный шаг. В глаза сразу бросилась она. Девушка, совсем ещё ребёнок, тоненькая, как весенний прутик. Несчастная сидела на голом полу в самом углу. Её светлые волосы, когда-то, наверно, бережно расчёсанные матерью, теперь превратились в неопрятный, спутанный колтун. На бледной, почти прозрачной скуле алел огромный, налитый кровью синяк — след отцовского «вразумления». Арина часто дышала, плечи вздрагивали, но взгляд оставался пустым, устремлённым в никуда. Казалось, она не заметила нашего прихода, погруженная в свой собственный, невидимый нам ад.

Метка под лопаткой, до этого тянувшая тупой болью, вдруг встрепенулась, словно живое существо, почуявшее добычу. По руке прошла лёгкая судорога, и в тот же миг девушка вскинула голову.

Наши глаза встретились. В её зрачках, расширенных до самых краёв радужки, на мгновение вспыхнуло осознанное удивление. Она увидела во мне не очередную монахиню с молитвой, а кого-то иного. Своего или врага — лярва, сидящая в ней, ещё не поняла.

— Тише, милая, тише, — прошептала я, подходя совсем близко.

Опустившись перед ней на колени, игнорируя холод камня, я протянула руку. Когда пальцы коснулись растрёпанных волос, мир вокруг внезапно качнулся. Стены кельи растворились в серой дымке, и меня накрыло виде́нием.

Пыльный двор, залитый солнцем. Молодой парень, чернявый, с дерзким взглядом и крепкими плечами, посмотрел прямо на меня, развернулся, чтобы уйти, но дорогу ему преградила женщина. Она была значительно старше, в добротном платье из тёмного сукна. Волосы, гладко расчёсанные и разделённые прямым пробором, спрятаны под шелковый повойник, как и подобает замужней женщине. Но в движениях не было и капли скромности. С хищной улыбкой неверная жена обвила его шею белыми руками, по-хозяйски притягивая к себе для поцелуя.

Парень поморщился, резко перехватил её запястья и буквально отодрал от себя. Его губы шевелились, выговаривая что-то жёсткое, окончательное. Он оттолкнул срамницу и пошёл прочь, не оборачиваясь. Женщина застыла, лицо перекосилось от ярости, превращаясь в уродливую маску. Прищурившись, она смотрела ему в спину и шептала проклятия, которые виделись мне чёрными сгустками, падающими в землю. Молодец лишь на мгновение замер, сплюнул себе под ноги и ускорил шаг.

И тут же картинка сменилась. Тёмная комната, освещённая огарком сальной свечи. Та же женщина, уже без повойника, с распущенными, змеящимися по плечам волосами, стояла над миской с мутной водой. В руках одержимая ревностью держала клочок светлой ткани — край ленты или девичьей сорочки.

Её пальцы двигались быстро, сплетая невидимые нити. Она шептала заговор, от которого по стенам ползли длинные неестественные тени. В какой-то момент из угла комнаты отделился бесформенный, копошащийся серый сгусток. Лярва. Ведьма резким движением швырнула клочок в эту мглу, отдавая приказ.

— Иди, — донёсся до меня хриплый шёпот. — Не быть тебе счастливой, коль я в горести. Пей её, жри её, пока не высушишь до дна!

Я отпрянула, разрывая контакт. Виде́ние исчезло так же быстро, как и появилось, оставив после себя лишь горечь и ясное понимание: это не случайная беда. Это осознанная, холодная месть отвергнутой женщины, которая решила ударить по самому дорогому, что было у парня — по его невесте.

Сущность внутри девчушки не просто кормилась — она была живым воплощением чужой нечистой воли. Проклятие, слеплённое из похоти и ярости той женщины, что не желала отпускать своего любовника. Каждая клетка этого серого сгустка была напитана чужим грехом, жадным желанием обладать и уничтожать всё, что стоит на пути. Перед глазами всё ещё стоял тот пыльный двор и хищная улыбка распутницы, сотворившей это зло. Взгляд упал на девчушку. Та забилась в угол, её тело сотрясала мелкая дрожь. Внутри меня что-то окончательно надломилось. Жалость к этой несчастной жертве чужой ревности смешалась с глухой клокочущей яростью.

В келье стало невыносимо душно. Воздух загустел, а печать под лопаткой запульсировала так яростно, что в глазах полыхнуло багровым. Внутри проснулся не страх, а властный, почти звериный азарт. Слова сорвались с губ сами собой.

— Именем Порога и Словом Хранителя, — мой голос прозвучал низко, вибрируя. — Силой, что в крови моей, и волей, что выше запретов... Заклинаю тебя, тварь, измышлённая из чужой боли. Узы разрываю, право твоё на эту плоть отрицаю...

Призыв заполнил всё пространство кельи, отражаясь от стен. Девушку подбросило, словно от удара током. Из её широко раскрытого рта начал медленно сочиться серый копошащийся туман. Он вытекал густыми прядями, постепенно обретая форму сгустка. Лярва, лишившись привычной кормушки, извивалась, издавая звук, похожий на шелест сухой чешуи. Несчастная обмякла, тряпичной куклой упав на половицы. Её дыхание стало ровным и тихим.

Вместо привычной боли по позвоночнику прокатилась горячая сладкая волна облегчения и почти физического удовольствия, кружащего голову сильнее крепкого вина. Хотелось не просто изгнать, а подчинить. Я протянула руку.

— Ко мне! — это был уже не приказ Стражницы, а зов хозяина.

Сгусток коснулся ладони и, словно капля, мгновенно впитался, оставив лишь мимолётный холодок под кожей. По венам разлилось тягучее сладкое довольство. Тьма внутри сыто заурчала, переваривая чужую грязную страсть. На моих губах невольно заиграла едва заметная улыбка.

Монахиня Прасковья, замершая у стены, судорожно прижала ладонь к груди. В её широко распахнутых, влажно блестевших глазах застыл благоговейный ужас. Так взирают на карающую десницу Господню, боясь даже перевести дыхание.

Матушка же Феофания, напротив, лишь облегчённо выдохнула и истово, размашисто перекрестилась.

— Хвала Господу! — её голос дрогнул от волнения. — Избавила дитя Божье от напасти лютой.

Арина медленно открыла глаза. Муть ушла, взгляд стал чистым, недоумённым. Она принялась озираться по сторонам, словно только что очнулась от долгого сна, не понимая, как оказалась на холодном полу кельи.

— Не стой истуканом, — прикрикнула игуменья на замершую Прасковью. — Зови сестёр скорее! Пусть заберут дитя, вымоют, накормят. Сегодня ей молитва показана да покой, а завтра уж родичам отпишусь, что здорова дочь ихняя.

В проём уже осторожно заглядывали любопытные послушницы. Они крестились, перешёптывались, бросая на меня быстрые пугливые взгляды. Старица раздала последние указания. Когда девушку бережно увели, она дождалась, когда закроется дверь, подошла и по-доброму приобняла меня за плечи.

— Много я видела на своём веку, Поля, но то, что узрела сейчас... — она немного помолчала, подбирая слова. — Это не тьма в тебе верх взяла, а милосердие истинное. Не побоялась ты грязь чужую на себя принять. Пойдём, дочка. Настала минута и тебе помочь.

Мы покинули келью и направились вглубь монастырских лабиринтов. Коридоры становились всё уже, потолки ниже, а воздух холоднее. Спуск в подземелье казался бесконечным, пока мы не оказались в небольшой крипте. В нише, освещённой лишь одной неугасимой лампадой, стояла икона «Неопалимая Купина». Образ был древним, почти чёрным от времени, но лик Богородицы в языках пламени казался живым. Именно эта икона считалась защитой от огня: и земного, и того, что выжигал душу изнутри.

— Становись на колени, — властно велела игуменья.

Голос Феофании зазвучал под сводами, обретая пугающую силу. Она начала читать молитву, и каждое слово отзывалось в спине раскалённым гвоздём. Печать Нуара, почуяв угрозу, взбунтовалась. Лопатку прошило такой яростной болью, что из глаз брызнули слёзы, а во рту появился привкус железа.

— Сними платье с плеч, — скомандовала старица.

Дрожащими пальцами я расстегнула пуговицы, позволяя ткани соскользнуть вниз. Холод подземелья коснулся горящей кожи, но тут же сменился обжигающим прикосновением святой воды. Феофания брызнула на метку, и та отозвалась шипением, которое, казалось, слышала только я.

— Повторяй за мной, — голос Феофании сделался сухим и хлёстким. — «Якоже купина гораше и не сгораше, тако и во мне пламень чуждый да угаснет…»

— «Огради от огня неугасимого, от стрел лукавого, в плоть мою вошедших...» — Матушка не давала мне провалиться в забытьё, удерживая своим голосом на самом краю.

И в этот миг, когда силы уже были на исходе, игуменья накинула мне на плечи тяжёлую, пахнущую ладаном плащаницу — старинный покров, расшитый суровыми золотыми нитями. Холод ткани, веками впитывавшей молитвы, прошил меня насквозь. Боль мгновенно ушла, словно её вырезали одним движением. Тьма внутри обиженно свернулась в самый тугой клубок и затихла. Я прижалась лбом к холодному камню пола, жадно глотая воздух. Облегчение было настолько острым, что хотелось смеяться и плакать одновременно.

— Всё, дочка, — тихо сказала Феофания, и я почувствовала, как её сухая рука легла мне на голову. — На сегодня довольно. Сейчас тебе сон нужен, чтобы дух окреп.

Слова возражения так и замерли на губах. Внутри всё отчаянно протестовало: сама мысль о том, чтобы остаться в монастырских стенах с этой «живой» тьмой под кожей, казалась почти кощунственной.

— Матушка, мне нельзя, — выдохнула я хрипло. — Не могу я вот так, без предупреждения. Брат названый с ума сойдёт, если не вернусь. Да и дрянь эта внутри... Не место ей здесь, в святых стенах. Мне бы к своим шкатулкам поскорее... И кучер мой там заждался.

Но игуменья даже не шелохнулась, только взгляд её стал ещё твёрже, пригвождая меня к месту.

— Сегодня у меня побудешь, — отрезала она, и в её тоне не осталось места для споров. — Человеку, что тебя привёз, я сейчас накажу, чтобы завтра после обеда приезжал. За нечисть, что в тебе, не беспокойся. Завтра, как домой возвернёшься, так сразу в шкатулку и поместишь. Она сидеть тихо будет. Ты ей теперь хозяйка. Можно и не одну в себе зараз удерживать, да только скидывать нужно всё равно.

Я замерла, поражённая её будничным тоном, и невольно вымученно улыбнулась.

— Выходит, я теперь ходячая копилка для всякой нечисти? — прошептала я, чувствуя, как абсурдность ситуации перевешивает страх. — Коллекционер, так сказать.

Феофания лишь слегка качнула головой, уже направляясь к выходу и увлекая меня за собой.

— Это уж ты потом сама разберёшься, — бросила она через плечо. — А теперь иди отдыхать. Послушница проводит. Вечером ещё поговорим. Есть о чём.