Глава 63

За поворотом широкого коридора меня уже ждала послушница в тёмном одеянии и простом платке, скрывавшем почти все волосы. Несмотря на юные годы, лицо её было серьёзным и сосредоточенным, а взгляд избегал прямого контакта. Она молча склонила голову, когда матушка кивнула в мою сторону, и также молча, без единого слова, жестом пригласила следовать за ней.

Коридоры монастыря были лабиринтом покоя. Каждый шаг гулко отзывался в тишине, нарушаемой лишь шорохом наших одежд. Изредка, словно тени, мимо проносились другие послушницы, спешащие по своим делам, и каждая, едва заметив меня, поспешно уходила в сторону, слегка склоняя голову. Стены, некогда богато расписанные, местами облупились, обнажая древнюю кладку, но даже в этой ветхости чувствовалась мощь веков, прошедших под этими сводами. Воздух был прохладен, наполнен запахом ладана и свечей. К ним примешивался неуловимый дух старины, словно само время в этих стенах застыло, дыша тихой, неземной благодатью.

Мы поднимались по широким каменным лестницам, где каждая ступень была отполирована тысячами ног, а затем снова шли по коридорам, залитым мягким светом из высоких узких окон. Наконец послушница остановилась у одной из дверей и, приоткрыв её, снова указала мне войти.

Комната была небольшой, с белоснежными стенами и одной-единственной узкой кроватью под образа́ми. Стояли простой стол и стул. Окно, занавешенное простенькой белой тканью, позволяло проникать внутрь рассеянному свету. Казалось, здесь ничто не должно отвлекать от дум о вечном. Усталость, накопившаяся за эти дни — а особенно после сегодняшнего обряда и поглощения лярвы, — навалилась с такой мощью, что казалось, будто кто-то вытянул из меня все силы. Не снимая платья, я рухнула на кровать. Стоило моей голове коснуться жёсткой подушки, как сразу же провалилась в забытье.

Сперва это был не сон, а скорее ощущение безграничной лёгкости. Моё тело словно растворилось, оставив лишь сознание, парящее над бескрайними лугами, яркими полями, усыпанными неведомыми цветами, и могучими лесами, кроны которых шумели в такт невидимому ветру. Чувство безграничного счастья, чистого и всепоглощающего, охватило меня, и на какое-то время я забыла обо всём: о Петербурге, Вальмонтах и о прокля́той печати. Но затем сквозь пелену блаженного небытия послышался скрип. Он был тихий, почти неслышный, но почему-то заставил меня резко проснуться. Я открыла глаза и первое, что увидела — это смутный силуэт возле двери. В ту же секунду раздался вежливый, но настойчивый голос юной послушницы, которая отвела меня сюда.

— Гостья, матушка игуменья велела будить вас к вечерней трапезе.

При слове «трапеза» в животе предательски заурчало. Казалось, что я не ела сутки... Время в монастыре текло как-то иначе, чем в миру. Я с трудом поднялась, чувствуя, как мышцы затекли от непривычного положения.

Послушница подала мне кувшин с водой и медный таз. Я сполоснула лицо и руки. Прохлада воды чуть-чуть привела меня в чувство. Затем, снова без слов, девушка повела меня к трапезной.

Наш путь пролегал по тем же тихим коридорам. Из-за приоткрытых дверей доносились приглушённые голоса и шорохи. Сёстры готовились к вечерней молитве или уже торопились к ужину. Монастырские стены, казалось, хранили в себе эхо всех поколений, что жили и молились здесь. Они подавляли любые звуки извне, создавая свою особую атмосферу.

Наконец мы вышли к большой деревянной двери, украшенной простой резьбой. Послушница слегка толкнула её, и я оказалась в просторном зале, залитом мягким светом от тусклых лампад и свечей, расставленных на длинных столах.

Когда я вошла, несколько пар глаз на мгновение поднялись, но тут же опустились. Ни одна из женщин не показывала удивления или любопытства: казалось, что я всегда была здесь. Вдоль столов уже сидели монахини и послушницы. Все были облачены в одинаковые тёмные одежды, лица сосредоточены, а движения размеренны и бесшумны. Никто не разговаривал, лишь тихий скрип скамьи, когда кто-то вставал, нарушали эту умиротворённую тишину. В дальнем конце стола, за приподнятым местом восседала матушка Феофания.

Вечерняя трапеза была скромной. На ужин полагалась рассыпчатая гречневая каша, сдобренная ароматным конопляным маслом, и несколько солёных рыжиков, аккуратно выложенных на общую деревянную тарелку. К ним — увесистый ломоть свежего ржаного хлеба и кружка густого тёмного взвара из лесной сушеницы и яблок.

Я присела на край скамьи и только тогда заметила, что моей соседкой оказалась Арина. Девушка выглядела бледной, но в её глазах больше не было того безумного блеска, который я видела раньше. Заметив меня, спасённая вся подалась вперёд.

— Спасибо вам, барынечка, — едва слышно прошептала она, и её пальцы на мгновение коснулись моего рукава. — Матушка мне всё поведала, как вы от беды меня лютой спасли. Век буду вам благодарна, в каждой молитве имя ваше упоминать буду. Не знала я, что на свете такие люди есть...

— Мне поговорить с тобой надобно, — также тихо отозвалась я, стараясь не привлекать лишнего внимания других сестёр. — Но позже. Неловко здесь, за трапезой. Я испрошу разрешение у настоятельницы.

Слышался лишь негромкий стук деревянных ложек о донца мисок и мерное чтение жития кем-то из послушниц в углу. Мы принялись за еду. Прошло около пятнадцати минут, когда игуменья подала знак. Женщины начали подниматься, собирая посуду. Феофания, чья фигура в чёрном одеянии казалась монументальной в полумраке зала, подошла к нашему столу. Она внимательно посмотрела на нас обеих, и в уголках её глаз промелькнуло нечто похожее на понимание.

— Пойдёмте, дети, в келью ко мне, — негромко, но властно произнесла она. — Вижу, что разговор у вас есть. А в келье и стены тише, и Господь ближе к людским заботам.

Мы молча последовали за ней. Ступая по длинным коридорам, я чувствовала, что этот вечер ещё готовит мне немало откровений. Матушка прикрыла тяжёлую дверь кельи, и шум монастыря окончательно стих. Присев на край табурета, я жестом пригласила Арину сесть напротив. Девушка выглядела совсем кроткой, её пальцы нервно перебирали складки простого платья.

— Для начала познакомимся. Меня зовут Полина Андреевна. Я человек светский, приехала в монастырь из Петербурга по делам своим. Но раз уж так вышло, что я тебе помогла, давай разберёмся до конца.

Девчушка кивнула рассеянно и села поровнее, выпрямив спину.

— Расскажи-ка мне про жениха, Арина, — мягко продолжила я. — Как его звать-то? По нраву ли он тебе или только воле батюшки подчиняешься?

Арина пожала плечами, глядя куда-то в угол, где теплилась лампада.

— Иваном кличут, Иван Саввич... Живут они на Васильевском, в аккурат за мостом. Дом у них каменный, в три этажа, окнами на Неву.

Она замолчала, словно прислушиваясь к своим ощущениям, а потом добавила с какой-то детской непосредственностью:

— Он не противный, нет. Видный из себя, плечистый. Хвастливый, правда, так это оно и понятно. Богатые они. Куда богаче нас! Батюшки наши быстро сговорились: его отец, купец первой гильдии Савва Никитич — человек крутой, его пол-Петербурга боится. Иван всё бахвалился, что после свадьбы в Париж меня повезёт, шелка там всякие покупать...

— Значит, ты и дом его видела?

Арина кивнула, в её глазах мелькнуло что-то среднее между гордостью и страхом.

— А как же. Прежде чем свататься идти, Савва Никитич батюшку моего с матушкой на досмотрины позвал. И меня велел с собой взять, чтобы я увидела, в какой дом должна войти. Хоть и не положено так, по старинке-то, но батюшка сказал, что семья их всяким модным веяньям рада. Говорят, в Европах так делают — до сговора в гости зовут, чтоб молодые друг на друга поглядели, а не как коты в мешке венчались.

— Модные веянья, значит... — задумчиво повторила я, постукивая пальцем по столу. — И как тебе дом? Небось, золото на потолках и зеркала в человеческий рост?

— Всё так, Полина Андреевна! — зашептала Арина, подавшись вперёд. — Палаты каменные, ковры мягкие — нога тонет. И прислуги тьма. Только вот... странно мне там стало. Иван Саввич всё вокруг меня соловьём разливался, а я глаз отвести не могла от женщины одной. Она в дверях стояла, всё наблюдала. Мачеха его, Дарья Степановна. Молодая ещё, красивая... Только вот повойник на ней был такой старинный, шёлковый, расшитый чёрным жемчугом, будто она в трауре. И когда встречала нас на крыльце, кланялась низко. Но глаза... — юница запнулась и зябко повела плечами. — Глаза у неё такие, будто она меня насквозь видит. И не радуется совсем.

Я замерла. Чёрный жемчуг. В моём виде́нии та женщина тоже была в таком головном уборе.

— А Дарья Степановна эта, — я постаралась, чтобы мой голос звучал буднично, — она долго в этой семье? Давно ли Савва Никитич обвенчался с ней?

Арина нахмурилась, вспоминая.

— Года три, не больше, — тихо ответила она. — Батюшка говорил, она из обедневших, из каких-то дальних краёв приехала. Но хватка у неё, Полина Андреевна, железная. Дома шептались, что она теперь всем заправляет. Савва Никитич, хоть и человек крутого нрава, а перед ней — как воск. Вертит им, как хочет, а он во всём её слушается. А Иван... — девушка вдруг запнулась. — Иван, кажется, до смерти боится мачеху. Или ненавидит. Я так и не поняла. Он при ней будто дышать забывает, бледнеет весь.

Я задумалась. Из слов девушки уже стало понятно: женщина, которая наслала на Арину лярву, как раз и была мачехой парня. Пока старый муж уезжал, она, видимо, заскучала и совратила пасынка. Молодой человек, вероятно, попал под её влияние. То ли чары, то ли простая неопытность. По какой-то причине он не смог ей отказать и теперь томился этой связью, метался, как в западне. Но почему срамница не боится разоблачения? Вероятно, она слишком быстро прибрала хозяйство к рукам и крутит мужем, возможно, даже с помощью колдовства. Тогда зачем она отомстила именно девушке таким способом? Видимо, всё-таки боится, что правда вскроется, если она открыто будет против свадьбы молодых. А так: девица опозорена, можно даже свалить всё на душевную болезнь. И свадьба расстроится. А прелюбодейка сможет снова развлекаться с молодым парнем в отсутствие мужа.

Я снова обратилась к Арине:

— Эта женщина одаривала тебя чем-то?

— Да, — тихо выдохнула Арина. — Ленту подарила белую, с золотой нитью. Но я потом потеряла её, видно, выронила, когда с Иваном Саввичем в сад выходили.

Так вот в чём дело! Лента… Классический «привязок».

— Скажи, Арина, — произнесла я, стараясь говорить как можно мягче, — а ты всё-таки хочешь за него замуж?

Девушка замялась, её плечи поникли.

— Я не знаю, Полина Андреевна. Мне так-то с маменькой не хочется ещё расставаться. Да и не захочет, наверное, он на мне жениться после того, что случилось. Срам-то какой… — Арина закрыла лицо руками. Её плечи мелко подрагивали. Она отняла их и с мольбой посмотрела на игуменью. — Или здесь, в обители, я бы хотела остаться. Под защитой Господней.

Старица подошла к ней, положила руку на голову и ласково погладила по заплетённым в косу волосам.

— Ну, будет, будет, — пророкотал её глубокий голос. — Не убивайся так. Не всё сразу решается. Иди сейчас к иконам, помолись да ложись почивать. Завтра день будет другой, и мысли станут яснее.

Арина медленно встала, поклонилась Феофании, затем мне и, опустив глаза, вышла за дверь. Я посмотрела на настоятельницу.

— Мачеха жениха это сделала, — уверенно произнесла я. — Мне виде́ние было. Я там её и видела. В жемчугах.

Матушка посмотрела на меня, и в её мудрых глазах я прочитала понимание.

— Догадалась я, дочка. Слишком уж сильная порча, не из простых. Не от бабьей глупости она, а от чёрного умысла.