Глава 64

— Нельзя сейчас Арину родным отдавать, — мой голос в тишине кельи прозвучал неожиданно громко. — И замуж за этого Ивана ей идти никак нельзя. Чует моё сердце, там не просто ведьма Савву Никитича к рукам прибрала. Сущность эта иного порядка, высокого. Выходец из таких глубин, куда и заглядывать-то боязно. И парень этот ей теперь не жених. Не удивлюсь, если нечисть его уже «допивает», как паучиха муху. А он, пустой да высушенный изнутри, неосознанно будет себе подпитку искать, за чистую душу цепляться. Тут теперь с любой стороны лихо может прийти. Пока я сама не посмотрю на эту Дарью Степановну и на парня, Арине домой ходу нет.

Матушка Феофания тяжело вздохнула, перебирая янтарные чётки.

— Ох, поторопилась я отписать купцу Брызгалову, что дочь его здорова, — прошептала она. — Видно, придётся взять грех на душу, солгать, что хуже ей стало. Лихоманка, мол, воротилась, забирать нельзя.

Посмотрев на неё, я горько усмехнулась:

— Да какой же это грех, невинную душу из лап ведьмы вырвать? Да и нездорова девушка ещё, сами посудите. Вон какая бледная, вся прозрачная, трепыхается точно свечка на ветру. Плачет беспрестанно. А синяки, батюшкино «вразумление»? По всему телу ведь, точно клейма. Лярва из неё соки тянула. Она же утром ещё себя не помнила, имени своего назвать не могла. Это ли здоровье?

— И то твоя правда, Полюшка, — тихо кивнула игуменья. — Страшно смотреть на дитя. Оставлю её под защитой обители.

Я поднялась и начала мерить келью шагами. Странное чувство владело мной: обычно после таких потрясений я лежала пластом, а сейчас… внутри было тихо.

— Одно меня тревожит, матушка, — я остановилась у окна, глядя на тёмный монастырский сад. — К ночи дело, а печать под лопаткой молчит. Не жжёт, не тянет, точно и нет её вовсе. Значит ли это, что не нужен мне больше корень Авдотьи? Неужели помогла ваша молитва заступная и частица плащаницы древней? Затихла во мне тьма... или просто затаилась?

Обернувшись к Феофании, я надеялась на ответ, который не решалась дать себе сама. И в растерянности присела на скамью.

— А ещё… что это за корень такой чудесный? Мой помощник Жаргал, он в травах да снадобьях поболе столичных аптекарей смыслит. Всю степь исходил, тысячи кореньев перебрал. Да только и он в тупик встал: не смог признать, что это за растение.

Игуменья посмотрела на меня долгим взглядом, в котором читалась не то жалость, не то предостережение.

— Ты такими подарками не раскидывайся, — наконец произнесла она. — Корень тот сохрани. Может, и не один раз тебе ещё поможет, когда тьма к самому горлу подступит. Он может быть от чего угодно. Да только не в древесине дело. Я Авдотью эту знаю давно. Она, как и отец Сергий, силу великую имеет, хоть и путями иными ходит. Ведунья знающая, знахарка — из тех, что землю насквозь слышат. Провидица. Сила её от камней карельских идёт, от самой древней плоти мира. А уж как она тебе эти щепы заговаривала, какими словами помощь тебе сотворила, я того не ведаю. Знаю лишь, что молитва моя тоже сильна, да плащаница святой Марии Египетской, коей я тебя укрывала, свет во тьму приносит. Она, Мария-то, сама из такой бездны вышла, какую нам и представить страшно. Потому и боль твою понимает, и затишье тебе дарует.

Феофания встала, и тяжёлые складки её одеяния зашуршали, нарушая тишину.

— Ты, главное, не забывай, какая мощь неправедная сейчас в тебе сидит, — голос игуменьи снова стал предупреждающим. — А если почувствуешь, что тьма тебя забирать начнёт, что воля твоя слабнет, сразу ко мне беги. Там и корень этот пригодится, как в этот раз, чтобы дух удержать, когда тело сдастся.

Я кивнула, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под рёбрами, что-то едва заметно шевельнулось, напоминая о себе.

— Не забуду, матушка. Как тут забыть, если она теперь во мне... нет-нет, да и ворохнётся, словно ждёт чего-то.

— А ты не пугайся, — Старица положила мне руку на плечо, и я ощутила тепло живого человека, такое простое и надёжное. — Да помни, что я тебе сказала. Есть в тебе воля её удерживать. Сергий отписывал мне, как вытащили они из тебя того подселенца, что годами изнутри жрал. Ты его сдерживала, пока другие бы в безумие впали. Нутро твоё к такой борьбе привычное, справится. И душа сдюжит, если гордыня её не ослепит. А теперь ступай, Полюшка. Устала я, и молитва ночная ждёт.

Поднявшись, я низко поклонилась и, подойдя к дверям, обернулась у самого порога, чувствуя, как вопросы теснятся в голове.

— Матушка, а Ирина Родина?

Но старица лишь устало махнула рукой, гася пальцами одну из свечей. Тень её вздрогнула и вытянулась.

— Ступай, я сказала. Завтра всё. Утро вечера мудренее. А сейчас тишины ищи.

Я снова низко поклонилась и вышла в коридор, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Утро следующего дня прошло как в тумане. Подняла меня та же послушница. Она осторожно коснулась моего плеча, и я сразу распахнула глаза.

— Пора вставать, Полина Андреевна, Господь в помощь на новый день, — тихо проговорила она. — Шесть часов уже. Наши-то сестры все с пяти на ногах, правила справляют. Да матушка велела вам, как гостье, лишний час покоя дать.

В этот раз она казалась более оживлённой, почти разговорчивой и сообщила, что поведёт меня на молитвенное правило — обязательное строгое богослужение.

Время растворилось в монотонном чтении утренних молитв, торжественных акафистах и Божественной литургии. Последовавшая за этим келейная молитва и краткий отдых сменились послушанием. Я сама изъявила желание пойти в монастырскую больницу, чтобы ухаживать за больными. Там, среди запахов лекарственных трав, тихих жалоб и негромких стонов престарелых монахинь, в заботе о чужой немощи я искала если не покоя, то хотя бы отвлечения от собственных мыслей.

В девять утра начался завтрак. После него часы понеслись с невероятной быстротой, заполненные трудом и тихими разговорами в больничных комнатах. Не успела опомниться, как солнце перевалило за полдень. Гулкий торжественный колокольный звон, созывающий сестёр к обеденной трапезе, заставил меня вздрогнуть и выпрямиться. Едва стихло эхо последнего удара, как ко мне подошли и сообщили: время вышло. Настоятельница ждёт меня в своей келье, ибо за стенами обители уже стоит экипаж.

Когда я вошла, матушка Феофания повернулась от окна. Вид у неё был решительный и строгий.

— Всё, дочка, ехать тебе надобно, — произнесла она вместо приветствия.

Я молча кивнула и, подойдя, почтительно поцеловала её сухую руку. Старица накрыла мои пальцы своей ладонью, закрепляя негласный уговор.

— За девицу эту, Арину Брызгалову, не беспокойся. Из обители я её не отпущу. Здесь ей самое место сейчас. Жду от тебя вестей, Полина. Да поспрашивала я её поутру... Фамилия купца, отца жениха — Сыромятников. Где живёт, сама знаешь — найдёшь по архивам да записям. На то в вашем Ведомстве специальные люди есть. Ежели что, жду тебя всегда, двери мои для тебя открыты.

Она медленно и размашисто перекрестила меня, и я почувствовала, как по телу прошла тёплая волна.

— Благословляю тебя, раба Божья Полина, на борьбу со злом и Предвечными тенями. Помни, что я сказала: сила в тебе велика. Ничего не бойся. Господь милостив, он на твоей стороне, и сему подтверждение я видела сама. А теперь пойдём, ждут тебя. Сказали, басурманин стоит возле кареты, коней томит.

Матушка посмотрела на меня внимательно, с той пронзительной прозорливостью, от которой не скроешься.

— Брат, говоришь, названый?

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь, и вскинула на неё глаза, стараясь удержать прямой взгляд:

— Брат, матушка. Видит Бог, что так о нём и думаю.

Старица лишь махнула рукой, и в этом жесте было больше житейской мудрости, чем в сотне книг.

— Брат, сват... Главное, чтобы сам инородец так думал. Чувствую я, что ты в сердце его глубоко засела, но не твоя он судьба, Полина. Не твоя.

Я промолчала. Доказывать что-либо в эти минуты казалось неуместным, а оправдываться — и вовсе лишним. Мы молча вышли из кельи и направились по монастырскому двору к калитке, через которую я прошла только вчера. А казалось, что вечность назад. Возле неё я невольно замедлила шаг, оглядываясь по сторонам.

— Матушка... — начала я, но Феофания перебила, взглянув на меня с неожиданной теплотой.

— Не рыскай глазами, нет её здесь. Месяц она будет в дальнем Ильинском скиту, Ирина твоя. Быстро её муж привёз, это хорошо.

— Так может, сейчас, когда мне дано проклятия снимать, у меня получится помочь ей? — вскинулась я, надеясь на чудо.

Игуменья покачала головой, и взгляд её снова стал печальным.

— Нет, дочка. Права ты была: не только Вальмонт накинул на неё безмолвие. Она и сама говорить не хотела: страшилась того, душа маялась. Долгий я разговор вела с ней, а потом с мужем её. На всё время нужно и терпение великое. А там и милость Божья снизойдет.

Старица снова перекрестила меня, поцеловала в лоб, благословляя в дорогу, и коротко махнула рукой:

— Всё, ступай. Жду вестей.