Глава 76

Хлопнувшая за спиной дверь парадного сразу отсекла шум улицы, оставив снаружи чувство тревоги и горьковатое амбре старой пыли, тянувшийся от таинственного экипажа. Поднявшись в квартиру, я впервые за весь день смогла по-настоящему выдохнуть. Здесь воздух был совсем другим — тёплым, домашним, пропитанным запахом свежеиспечённого хлеба, сухих трав и едва уловимым ароматом яблочного пирога. У самого порога меня встретила Евдокия. Её привычные движения, ловко расстёгивающие тугие пуговицы и помогающие избавиться от верхнего платья, действовали успокаивающе. Но стоило мне немного расслабится, как из гостиной донеслись странные монотонные звуки. Это было невнятное натужное мычание, перемежающееся короткими паузами и тяжёлыми вздохами. Я замерла, вопросительно вскинув бровь. В голове промелькнула дурацкая мысль: неужели Жаргал впал в какой-то особо шумный транс? Или у нас в доме завёлся домовой с дефектом речи?

— Маша всё ждала, когда вы её учить вздумаете, — шепнула Евдокия мне на ухо, едва сдерживая добрую усмешку. — Каждый божий день меня донимала, всё спрашивала: «Когда да когда?». Я ей на днях показала буквы, как их в слоги-то складывать... Вот она и взялась за ум сама. Решила, видать, что когда вы сподобитесь её спросить, она вам прямо с листа и зачитает что-нибудь великое. А сегодня господин Жаргал застал её за этим делом.

Служанка лукаво прищурилась и приложила палец к губам. Поманив меня коротким жестом, она бесшумно двинулась к гостиной. Через мгновение мы уже стояли у полуоткрытых дверей, стараясь не выдать своего присутствия. Я осторожно заглянула в щель между створками, и представшая картина заставила моё сердце пропустить удар. Маняша сидела за столом, буквально вцепившись в края раскрытой книги. Перед ней горела лампа, хотя за окном ещё было светло. Видимо, для пущей важности момента. А рядом, возвышаясь над ней, подобно незыблемой скале, стоял бурят. Мой суровый соратник, человек, чьи руки привыкли к рукояти ножа и чёткам, сейчас с невероятной, удивительной сосредоточенностью указывал карандашом в печатные строки.

— Ну же, Мария... Что здесь сложного? — его голос, обычно напоминающий рокот далёкого грома, звучал на удивление мягко. — Мы уже десять раз повторили это. Попытайся вспомнить, о чём я говорил. Не мычи. Просто произнеси слово целиком, как будто течёт река. Без запинок, плавно. Это же так просто, если не бояться бумаги. Девушка пыхтела, краснела, её губы беззвучно шевелились, повторяя буквы, пока она снова не выдала своё старательное, полное муки «м-м-м-а...». Меня охватило странное, колючее чувство вины вперемежку с нежностью. Я ведь столько раз обещала себе заняться её образованием. Но жизнь в Петербурге, эта бесконечная игра в прятки с нечистью, обязанности архивариуса в Ведомстве, Вальмонты, преследующие меня по пятам, постоянно отодвигали Маняшу на второй план. То кони бегут, то дом горит — вечное оправдание для тех, кто слишком занят спасением мира, чтобы заметить нужды ближнего. Глядя на то, как старательно горничная выводит слоги и как безгранично терпелив мой помощник, я почувствовала, как в носу предательски защипало. Жаргал, который за секунду мог сломать человеку шею или лишить воли, сейчас бережно охранял хрупкое старание молодой девушки. В этом маленьком круге света от лампы не было ни тайн Синода, ни проклятий, ни опасных карет. Был только процесс познания. Какие же они все всё-таки прекрасные, мои близкие, которые меня окружают. Мы — странное сборище: такие разные, скрывающиеся, меченые силой и прошлым. Пусть все эти люди далеко не идеальны, у каждого за плечами свой ворох скелетов и грехов, но здесь, в этой квартире, мы были своего рода семьёй. Необычной, местами нелепой, но настоящей. Семьёй, готовой поддерживать друг друга в самых простых и самых страшных вещах. Я отступила в тень коридора, не желая разрушать этот момент своим присутствием. Сегодня на улице я чувствовала себя мишенью, но здесь, глядя на Маняшу и Жаргала, я поняла: мне есть ради кого учиться управлять тем заряженным пистолетом, который теперь спрятан у меня под кожей.

— Пусть занимаются, — тихо сказала я Евдокии. — Принесите, пожалуйста, чай в мой кабинет. На душе стало удивительно тихо и легко, несмотря на то, что где-то там, за поворотом, древняя сила всё ещё ждала своего часа.

Пройдя потихоньку в кабинет, я расположилась за столом и уставилась в окно. День был в самом разгаре. Солнце, сменившее тучи, безжалостно высвечивало каждую пылинку в воздухе. Кто же это мог быть? То, что это не человек, я уже понимала с такой же ясностью, с какой знала, что день неизменно сменяется ночью.

Меня пугала мёртвая природа существа, которой буквально воняло от кареты. Если Юлиан был порождением Сатаны, чья мощь казалась естественным продолжением его сути, то сила наблюдателя была приобретённой, вырванной у самой жизни. Я снова вызвала в памяти тот сладковатый, удушающий запах, который фонил на всю Шпалерную. Он напоминал... Кровь. Застоявшуюся, приправленную тленом и старыми благовониями.

О боже... Меня преследует кровосос? Вампир в Петербурге? Это было что-то новенькое, выходящее за рамки привычных проклятий, мелких бесов и сущностей. Но Печать Нуара не могла ошибаться. Её создал тот, кто сам был рождён хищником — виконт, столетиями оттачивавший искусство охоты на людей и их души.

Тихо вошла Евдокия Петровна. Она с мягким стуком поставила на край стола поднос с дымящимся чаем и огромным куском шарлотки. — Может, пообедаете здесь, ваше высокородие? — заботливо спросила она. — У меня уха сегодня знатная, и жаркое томится. — Нет, спасибо, Евдокия. Подожду окончания уроков, — я искренне улыбнулась ей.

Пирог пах так замечательно, что на миг вампиры и проклятия отступили на второй план.

Служанка уже собралась уходить, но вдруг спохватилась и достала из глубокого кармана передника белый конверт. Увидев его, я невольно напряглась. Последнее время корреспонденция не приносила мне ничего хорошего. Неужели мой короткий отдых закончился, так и не начавшись? А я ведь только хотела немного «покутить» — пройтись по магазинам, обновить гардероб. Благо, пятьсот рублей, заработанные честным трудом у Саблиных, этому очень способствовали. — Барыня, письмо принесли от господина Русакова, — Евдокия протянула мне конверт. — Посыльный был настойчив, просил ответ сразу. Я сказала, что как только появитесь, так и пришлют. Я вертела в руках конверт, чувствуя пальцами безупречную гладкость бумаги. Григорий Захарович не изменял себе: даже в мелочах он транслировал статус и ту непоколебимую уверенность, которая бывает только у людей, способных открыть любые двери одним лишь лёгким кивком головы. В мире, где всё решали связи и чины, Русаков был из тех, перед кем расступались не только швейцары, но и обстоятельства.

Сургуч поддался с сухим коротким звуком. Внутри обнаружились ровные, чуть наклонные строки, выведенные с каллиграфической точностью: «Дорогая Полина Андреевна. Памятуя о вашем нездоровье, я не решался нарушить ваш покой. Тем более я сам был неотложно занят. Теперь, когда я на недолгое время вернулся из Гатчины, мне нестерпимо хочется увидеть вас. Оленька постоянно спрашивает о вас, а я так и не найду для неё ответа. Благо, ваш командир Арсений Николаевич, посещая нас, уверил, что у вас всё хорошо. Посему прошу вас не отказать мне в приглашении посетить ресторацию Дюмона завтра вечером. Чтобы избавить вас от лишних хлопот, в половине седьмого я пришлю за вами свой экипаж.».

Лист бумаги плавно опустился на колени. Ресторация Дюмона на Невском — это не про десерты и изысканные вина. Такой выход в свет сам по себе служил своего рода знаком качества. Появиться там под руку с Русаковым означало сразу занять особое место в глазах столичного общества: после этого никто не посмеет смотреть свысока или задавать лишние вопросы. Упоминание Оленьки отозвалось в груди знакомым теплом. Спасение девушки из ледяного плена «болезни, насланной Марфой Игнатьевной», навсегда сделало меня для камергера своим человеком.

— Евдокия, — голос прозвучал спокойно, разрезая тишину кабинета. — Отошлите посыльного на Мойку. Пусть он передаст такие слова: я буду готова к назначенному времени.

Письмо легло на край стола. Статус вдовы статского советника обязывал к гардеробу, который сам по себе был заявлением о правах на почётное место в «Дюмоне». Я попросила служанку прервать урок и позвать горничную.

Через пару минут двери платяных шкафов были распахнуты. Воздух наполнился ароматом лаванды, которой перекладывали ткани, и едва уловимым шорохом дорогого шёлка. На кровать, кресла и столики начали перекочёвывать наряды, каждый из которых стоил небольшого состояния. — Нужно что-то, что заставит Петербург замолчать, когда я войду, — произнесла я, медленно проходя мимо выставленного великолепия. — Никакой излишней скромности, но и без купеческой пестроты. Евдокия Петровна понимающе кивнула, выуживая из глубин шкафа платье из темно-изумрудного бархата. Глубокий, почти чёрный в тенях и вспыхивающий благородной зеленью на свету, этот цвет идеально подчёркивал бледность кожи и блеск глаз. — Вот это, барыня, — Евдокия любовно расправила кружевные манжеты. — Брюссельское кружево по вороту, строгий силуэт. К нему — те самые изумруды в золотой оправе. Вы в нём будете как королева, которой не нужна корона, чтобы все склонили головы. Маняша, затаив дыхание, проводила рукой по ткани. Она видела этот наряд лишь однажды и знала: завтра в ресторации будут смотреть не на меню, а на женщину, которая приедет в экипаже камергера Русакова. Это была не просто одежда. В этом платье хотелось чувствовать себя спокойной и неуязвимой перед всем, что мог принести завтрашний вечер. — Подготовь всё, Евдокия. Швы, манжеты, обувь — всё должно быть безукоризненно.

Завтра в «Дюмоне» появится вдова статского советника, чьё присутствие само по себе будет событием. Этот образ станет моей бронёй, защищающей от лишних вопросов и назойливого любопытства петербургской знати.