Глава 77

Камергер приехал лично. Его экипаж с лакированными боками и родовым гербом на дверцах остановился у моего дома минута в минуту. Когда я вышла, Русаков уже ожидал меня у подъезда. Подав руку, он на миг задержал взгляд на изумрудах, мерцающих у меня на шее в свете фонарей. В его глазах я увидела не дежурное восхищение светского поклонника, а тихую радость человека, чьи самые смелые надежды вдруг обрели зримый облик.

— Полина Андреевна, — его голос слегка дрогнул, — я полагал, что готов к этой встрече, но ошибался. Вы сегодня... головокружительно великолепны и заставляете меня сомневаться, достоин ли я чести быть вашим спутником.

Я слегка улыбнулась, чувствуя, как от этих слов предательски теплеет на душе.

— Тогда мы в равном положении, Григорий Захарович. Признаться, я тоже весь день, готовясь к нашей встрече, тревожилась, что смогу не оправдать ожиданий своего кавалера, — я выдержала короткую паузу и добавила: — Как видите, и мои, и ваши опасения оказались напрасны.

Пока экипаж под ровный перестук копыт катил по вечерним улицам к Большой Морской, в уютном полумраке я почти физически ощущала обращённый ко мне взгляд Русакова — внимательный, долгий и удивительно мягкий. В нём не было ни навязчивости, ни нетерпения, лишь какая-то трогательная, бережная нежность. Решив, что молчание слишком затянулось, я заговорила первой, стараясь придать голосу лёгкость и непринуждённость.

— Григорий Захарович, в своём письме вы упомянули Ольгу Захаровну. Как она? Признаться, я чувствую некоторую неловкость: мы ведь уговаривались встретиться. Но суета последних дней так и не позволила мне найти время, чтобы черкнуть вашей сестре хотя бы пару строк. Искренне надеюсь, что она в добром здравии. Будем верить, что петербургская погода скоро смилостивится и подарит нам по-настоящему тёплые дни. Тогда мы непременно могли бы вместе прогуляться по парку или набережной.

Мужчина улыбнулся, и в его взгляде мелькнула искренняя благодарность.

— Сестра будет в восторге, когда я передам, что вы о ней помните, Полина, — ответил он, и свет газового фонаря, промелькнувший в окне, на мгновение высветил лицо моего спутника. — Она здорова, но, признаться, изрядно скучает. Ольга часто вспоминает ваши беседы и, уверяю вас, с огромным удовольствием примет ваше предложение о прогулке.

Когда карета остановилась у ярко освещённого входа в «Дюмон», швейцар в ливрее с золотыми галунами распахнул дверцу с таким почтением, будто встречал особ императорской фамилии. Григорий вышел первым и подал мне руку. Едва мы переступили порог, к нам тут же поспешил метрдотель, чья выправка могла бы поспорить с гвардейской. Он отвесил камергеру глубокий поклон, который предназначался лишь самым почётным гостям. — Ваш столик готов, ваше превосходительство. Прошу вас, — почтительно произнёс он, с полупоклоном указывая дорогу. Русаков слегка коснулся моего локтя, направляя меня вслед за распорядителем. Мы шли через зал, и я чувствовала, как шум оживлённого зала начал понемногу стихать. Нас сопровождала не тишина, а странное затишье: разговоры обрывались, голоса понижались, и по залу вслед за нами расходилась волна приглушённого шёпота. Я чувствовала на себе десятки взглядов: оценивающих, завистливых, любопытных. Мужчины замирали с поднятыми бокалами, женщины за столиками едва заметно склоняли головы, пытаясь рассмотреть в деталях мой сапфировый бархат и изумруды.

Наш столик располагался в небольшом алькове. Идеальное место: с одной стороны нас прикрывала бархатная портьера и высокая пальма в кадке, создавая иллюзию уединения, с другой открывался прекрасный вид на весь зал. Официант, возникший словно из ниоткуда, почтительно помог мне сесть. Я расправила складки платья, чувствуя себя так, словно заняла стратегически важную высоту. Скользнув взглядом по залу, я убедилась: появление не осталось незамеченным. Дамы украдкой, а порой и вовсе без стеснения рассматривали нас через лорнеты. А несколько господ за соседним столом утратили всякий интерес к содержимому своих тарелок.

— Ну вот мы и здесь, — Григорий Захарович опустился в кресло напротив. На мгновение он задержал на мне взгляд, в котором читалось нескрываемое, почти благоговейное восхищение. — Полагаю, сегодня вечером меню ресторана будет пользоваться куда меньшим вниманием, чем наше присутствие. Вы произвели настоящий фурор, Полина Андреевна. Позвольте мне самому выбрать шампанское, достойное этого случая? И, пожалуй, я бы заказал что-то изысканное из дичи. Доверитесь моему вкусу или предпочтёте изучить карту сами? Нам непременно сто́ит отметить этот... ваш выход в свет. Я позволила себе лёгкую улыбку, чувствуя, как роль безупречной вдовы статского советника окончательно срастается со мной, становясь второй кожей. — Пожалуй, Григорий Захарович, я полностью положусь на ваш вкус. Вечер и впрямь обещает быть интересным, не так ли?

Камергер едва заметно усмехнулся, и в глубине его глаз вспыхнули тёплые искорки. Официант бесшумно, словно тень, с подобающей торжественностью наполнил бокалы. Когда он удалился, оставив нас в уютном круге свечного сияния, Русаков чуть подался вперёд.

— Полина, — произнёс он мягко, и в его голосе зазвучали совершенно иные, лишённые официальности ноты, — хочу напомнить, что мы договорились в уединении обходиться без титулов и званий. Только по именам. И ещё... Мне бы очень хотелось, чтобы наши отношения обрели иную глубину и определённость. Позвольте мне официально ухаживать за вами.

Мужчина смотрел мне прямо в глаза — открыто и решительно. Хотя я предвидела этот вопрос и внутренне готовилась к нему, но всё равно почувствовала, как к щекам подступил жар.

Отведя взгляд, я позволила молчанию задержаться между нами чуть дольше, чем того требовали приличия. Григорий был невероятно хорош — в нём сочетались спокойная уверенность человека, привыкшего к власти, и обезоруживающее мужское обаяние, которое невозможно было игнорировать. Глупо было бы отрицать: мне льстило его внимание. Но готова ли я дать ему ту надежду, на которую он, кажется, рассчитывал?

В памяти невольно всплыл образ Димы. Там, в той моей жизни, всё с самого начала было «не так». Мы жили ровно, предсказуемо, без той всепоглощающей страсти, от которой перехватывает дыхание и мир летит в тартарары. Это была лишь имитация близости. Повторять этот сценарий сейчас, в декорациях девятнадцатого века, казалось мне почти кощунством.

К тому же моя новая жизнь Стражницы диктовала свои правила. Печать Нуара под лопаткой была куда более реальной, чем это шампанское в хрустале. Всё моё существование теперь принадлежало теням Петербурга, а не прогулкам под луной и светским вздохам. У меня попросту не оставалось ни времени, ни внутреннего ресурса на классический роман. И всё же... сидеть под прицелом его восхищённого взгляда было до дрожи приятно. Он был защитой, силой, напоминанием о том, что я всё же женщина, а не только инструмент в руках Синода. Но как ответить мужчине «да», если твоё сердце уже занято войной с нечистью, а разум — памятью о былых разочарованиях? Мой прошлый брак научил меня, что за красивыми жестами часто скрывается клетка. И пусть Русаков казался воплощением надёжности, я слишком дорожила своей нынешней свободой.

Наконец я вновь посмотрела на него. В мягком полумраке алькова взгляд Григория казался ещё глубже и искреннее. Не оставалось сомнений: для человека его положения подобное признание было не светской забавой, а серьёзным шагом. Он не искал лёгкой интрижки, а предлагал нечто большее. И именно это заставляло моё сердце биться тревожно.

— Вы умеете застать человека врасплох, — ответила я с лёгкой улыбкой, понизив голос почти до шёпота. Впрочем, окружающий шум и без того надёжно оберегал нашу беседу от чужого любопытства. — Ваши слова делают мне честь, и я была бы неискренна, если бы сказала, что ваше внимание мне безразлично. Но я хочу быть с вами честна. Я не готова давать обещания, которых пока не уверена, что смогу сдержать. Позвольте всему идти своим чередом. Дайте мне понять собственное сердце и время привыкнуть к мысли о нас... с вами. Не торопите меня, прошу.

Григорий внимательно выслушал меня, не перебивая. В его взгляде промелькнула тень разочарования, которую он тут же скрыл за понимающей полуулыбкой. Он слегка склонил голову, принимая мои условия. Чувствуя, что мне жизненно необходима короткая передышка, чтобы унять затянувшееся волнение и остудить горящие щёки, я потянулась за своей сумочкой. — Прошу меня извинить, — произнесла я, чуть приподнимаясь. — Мне нужно на несколько минут оставить вас и привести себя в порядок.

Мой спутник тут же поднялся со своего места. Он слегка отодвинул стул, помогая мне встать, и замер в полупоклоне.

— Разумеется, Полина. Я буду ждать вашего возвращения, — голос прозвучал мягко, но в нём чувствовалась уверенность человека, привыкшего получать желаемое, пусть и не силой, а терпением.

Я кивнула ему и, стараясь сохранять ту безупречную осанку, к которой обязывал корсет и изумруды, направилась к выходу из алькова. Стремительно шагая по коридору, я старалась унять дрожь в руках. Разговор с Григорием оставил странное послевкусие. В этом блестящем мире Петербурга, среди хрусталя и шёпотов, я всё ещё чувствовала себя птицей, которая уже коснулась жердочки внутри клетки, но вовремя вспомнила, как дорого ей небо.

Внезапно что-то изменилось. Воздух словно налился тяжестью, напомнив затишье перед грозовым раскатом. Из-за поворота, ведущего к парадной лестнице, появился мужчина. Он шёл расслабленно, почти небрежно, однако в каждом его движении чувствовалась привычка брать от жизни всё, что она могла предложить.

Я замерла, не в силах сделать и шага. Это был тот самый молодой человек, который подхватил меня на ступенях Захарьевской церкви, когда я чуть не упала, отвергнутая святым местом.