Глава 78

В его серых глазах вспыхнуло узнавание, удивление и всё то же лукавое, опасное веселье. Повеса тут же преградил мне дорогу, не оставив ни единого шанса проскользнуть мимо. — Сударыня, это вы? — его низкий бархатный голос обволакивал, заставляя замереть. — Признаться, я часто вспоминал наше первое объятие. Даже прогулки в окрестностях той церкви стали для меня своего рода ритуалом в надежде на новую встречу. Но увидеть вас в столь пафосном месте — это выше всяких ожиданий. Мужчина сделал полшага вперёд, нарушая все мыслимые границы личного пространства. На губах насмешника заиграла дерзкая полуулыбка, лишённая всяческого почтения к светским приличиям.

— Видимо, это сама судьба распорядилась нашей встречей. И теперь бежать бесполезно — я не сдвинусь с места, пока не услышу вашего имени. Не удостоив его ответом, я шагнула в сторону, намереваясь пройти мимо. Ещё один воздыхатель на мою голову! С меня на сегодня хватило и Русакова с его серьёзными намерениями. Дрожь, вызванная негодованием, заставила выпрямить спину. Попытка обойти этого наглеца не увенчалась успехом: он двигался с пугающей скоростью, вновь и вновь преграждая путь.

— Сударь, потрудитесь дать мне дорогу, — ледяной тон должен был охладить пыл нахала. — Веселье по поводу этой случайной встречи кажется совершенно неуместным. Знакомства в ресторанных коридорах не входят в число моих привычек. Мужчина замер, превратившись в гранитную скалу, и впился взглядом в лицо, словно пытаясь прочитать мысли. И в этот момент спину прошил отчётливый болезненный укол. Метка запульсировала вибрирующим жаром, заставив невольно охнуть от неожиданности.

Разум отчаянно сопротивлялся очевидному. Неужели этот безупречный светский красавец, словно сошедший со страниц романа о праздной аристократии — порождение Тьмы? Это казалось невозможным. От незнакомца не веяло ни могильным холодом, ни запахом разложения, который я привыкла связывать с её слугами. Напротив, в нём ощущалась сила — живая, первозданная, древняя настолько, что рядом с ней само время казалось лишь мимолётным мгновением.

Мужчина, видимо, тоже ощутил этот невидимый разряд. Искры веселья в его глазах моментально погасли, сменившись стальным блеском. Ладонь крепко сомкнулась на моём запястье, и это прикосновение обожгло кожу сквозь тонкую ткань перчатки. — Кто вы? — его голос изменился, утратив светскую лёгкость и став опасно тихим. — Как ваше имя? И что вы такое... на самом деле? На миг показалось, что весь остальной мир перестал существовать. Не было больше ни «Дюмона», ни музыки, ни публики. Лишь двое противников, случайно сбросивших маски и впервые увидевших друг друга такими, какими они были в действительности.

— Сударь, извольте немедленно отпустить руку моей спутницы!

Тягучее ощущение нереальности исчезло так же внезапно, как и возникло. Резкий властный оклик гулким эхом ударил в стены коридора. Знакомая фигура камергера решительно выступила из полумрака. В голосе Григория Захаровича не осталось и следа той тёплой обволакивающей интонации, с которой он совсем недавно говорил о своих чувствах. Сейчас это был ледяной тон сановника, привыкшего требовать и не терпящего неповиновения. Хватка на запястье ослабла не сразу. Незнакомец медленно, словно нехотя, оторвал цепкий взгляд от моего лица и повернул голову к Русакову. Стальной блеск в серых глазах на долю секунды сменился откровенным раздражением хищника, у которого отнимают добычу. Но уже в следующее мгновение он виртуозно взял себя в руки. Опасная тень сошла с его лица, уступая место привычной маске светской невозмутимости. Длинные пальцы разжались. Кожа под тканью перчатки всё ещё пульсировала ожогом, когда камергер быстро преодолел разделявшее нас расстояние. Григорий встал так, чтобы наполовину заслонить меня собой, создавая надёжный щит между мной и этим пугающим человеком.

На губах наглеца заиграла ленивая, почти презрительная улыбка, не имеющая ничего общего с дружелюбием. — Граф Русаков... — голос оппонента прозвучал с едва уловимым акцентом, который сразу выдавал в нём человека, долго жившего за границей. — Всё так же на страже государственных устоев? Признаться, не ожидал увидеть главного цензора и любимца Победоносцева в столь... неофициальной обстановке.

Мой защитник сделал шаг. От него исходила такая волна ледяного гнева, что воздух в коридоре, казалось, начал кристаллизоваться. — Александр Северский, — процедил Григорий, и это имя прозвучало как выплюнутое проклятие. — Донесения из Европы утверждали, что вы окончательно обосновались в парижских притонах, шпионя за нашими врагами среди местных модисток. Видеть вас в Петербурге, да ещё и в «Дюмоне» — сомнительная честь. Похоже, европейский воздух совсем выветрил из вашей головы остатки благоразумия. — Климат в Париже слишком мягкий для моей натуры, Григорий Захарович, — Александр, как его назвал мой спутник, демонстративно поправил безупречный манжет. — К тому же здесь, в тени вашего величественного ведомства, порой происходят куда более любопытные вещи. — Неужели вы так ревностно охраняете общество столь прелестной красавицы, что не позволяете ей даже переброситься словом со старым... знакомым? — Вы всегда были мастером просачиваться сквозь щели, словно застоявшаяся вода в подвале, — в интонациях Русакова зазвучала неприкрытая брезгливость. — Но предупреждаю: эта дама находится под личным покровительством тех кругов, доступ в которые вам заказан навсегда. Вы всё такой же скользкий тип, Александр, и ваша репутация за пределами империи идёт впереди вас. Не советую испытывать моё терпение. Взгляд серых глаз Северского на мгновение метнулся к моему лицу, игнорируя угрозу камергера. В этом взгляде читался вызов, опасный интерес и что-то ещё, отчего печать под лопаткой снова отозвалась резким уколом.

Пальцы противников впились в дорогие сукна сюртуков. Воздух в коридоре, казалось, вот-вот вспыхнет от ненависти, которую они больше не считали нужным скрывать. Звук рвущейся ткани и тяжёлое прерывистое дыхание заполнили пространство, стирая последние остатки светского лоска. — Господа, прекратите этот балаган! Сюда уже идут! — крик сорвался с моих губ, прежде чем рассудок успел оценить последствия. В конце коридора действительно показались фигуры. В сопровождении растерянного метрдотеля к нам величественно приближалась высокая статная брюнетка. — Что здесь происходит, господа? Потрудитесь объясниться! — её глубокий властный голос заставил мужчин отпрянуть друг от друга. В облике незнакомки было что-то от строгой Немезиды*. Фарфоровая кожа, безупречные черты лица и царственная уверенность каждого жеста создавали образ женщины, привыкшей быть центром любого общества. На вид ей можно было дать и пятьдесят. Но в этом праведном гневе, озарившем её лицо, она выглядела едва ли не сверстницей Григория Захаровича.

Русаков, едва переведя дух, порывисто обернулся и замер, словно поражённый громом. Машинальным жестом поправил воротник. И хотя выражение лица почти не изменилось, в глазах вспыхнуло смятение, заставившее меня впервые усомниться в непоколебимости этого человека. — Элеонора Констанция? Графиня... вы тоже вернулись в Петербург? — Григорий судорожно сглотнул, пытаясь вернуть лицу выражение пристойности. — Простите мою грубость, она была абсолютно непозволительна. От одного взгляда на эту троицу становилось не по себе. Женщина стояла между ними непоколебимой стеной, сдерживая ту бурю, с которой я не смогла совладать ещё пять минут назад. В голове настойчиво билась мысль: если этот инцидент выйдет за пределы коридора, завтрашние газеты не оставят камня на камне от репутации присутствующих. — Матушка, произошло досадное недоразумение, — Александр первым взял себя в руки. Однако взгляд, брошенный на графа, не оставлял сомнений: примирение было лишь вре́менным. — Обознался в полумраке, а господин камергер всего лишь напомнил мне о приличиях.

Его внимание вновь обратилось ко мне, и на мгновение я снова почувствовала, как почва уходит из-под ног, затягивая в омут этих невозможных серых глаз. — Покорнейше прошу меня извинить за столь неподобающее поведение, сударыня. Мне жаль, — проговорил он, и в голосе задиры послышалась искренняя нота.

— Извинения принимаются, сударь, — ответила я, гордо вскинув подбородок. Необъяснимое чувство подсказывало: уступать этому человеку нельзя даже в мелочах. Несколько секунд графиня молча разглядывала сначала сына, потом меня, после чего перевела внимание на Русакова. Тот смотрел на неё с нескрываемой болью, в которой странным образом смешивалось благоговение и застарелая обида. Она милостиво протянула моему кавалеру руку для поцелуя.

— Григорий Захарович, рада видеть вас. Вы очень изменились с нашей последней встречи. Да, мы с сыном вернулись. Родные просторы зовут, а тоска по дому преследовала меня все эти годы. Надеюсь, на этот раз — навсегда.

Лёгкое прикосновение её пальцев к ладони камергера заставило того судорожно выдохнуть. — Представьте же мне вашу спутницу, — продолжала дама, не сводя с меня глаз. — Эту невероятную красавицу, из-за которой мой сын, очевидно, окончательно потерял голову и позволил себе лишнее.

Рука камергера коснулась моего локтя с непривычной для него поспешностью. Будто в этом прикосновении он пытался обрести утраченное равновесие.

— Полина Андреевна Туманова. Вдова статского советника, — голос Григория вновь зазвучал твёрдо и уверенно, хотя лёгкая хрипотца всё ещё выдавала пережитое волнение. — Недавно прибыла из имения под Лугой. Я имею честь оказывать ей покровительство по личной просьбе Константина Петровича Победоносцева.

При упоминании обер-прокурора Александр удивлённо вскинул брови и прищурился, словно заново оценивая масштаб фигуры, стоя́щей перед ним. Моя связь с «серым кардиналом» империи явно стала для него сюрпризом. — Позвольте представить вам, Полина Андреевна, — официально закончил чиновник, — графиню Элеонору Констанцию Северскую и её сына Александра Александровича Северского. — Для меня это великая честь, — ответила я, приседая в надлежащей глубины реверансе.

Северская ещё раз окинула меня внимательным взглядом, после чего едва заметно улыбнулась сыну, словно одобряя его вкус, пусть и в такой скандальной форме. — Ну, вот и прекрасно, что всё разрешилось. Повода для ссоры более нет. А теперь прошу нас извинить. Александр, пойдём, — она грациозно развернулась и направилась к залу, шурша тяжёлыми юбками.

Молодой граф, мрачнее грозовой тучи, уже шагнул вслед за матерью, но в последний момент остановился. Обернувшись, он приблизился к Русакову почти вплотную и склонился к его уху:

— Держись подальше от моей матери, Григорий...

После этих слов он бросил на камергера последний предупреждающий взгляд и стремительно удалился. В коридоре повисла напряжённая тишина. Казалось, воздух всё ещё дрожал от недавней угрозы.

* Немезида - крылатая богиня возмездия в древнегреческой мифологии.