Глава 79

«Держись подальше от матери?» — эта фраза всё ещё стояла у меня в ушах. Взгляд невольно остановился на фигуре Григория Захаровича. Он словно забыл о моём присутствии и смотрел вслед Александру с выражением человека, которого потревожили старые воспоминания, давно считавшиеся забытыми.

Так, стоп. Если собрать этот пазл, картинка получается более чем интересная. Камергер, вхожий во все кабинеты власти, знает этого наглеца как облупленного. «Шпионить в Европе», значит? Догадка прошила мозг моментально, заставляя по-новому взглянуть на всю ситуацию.

Александр Северский — это же, по сути, Джеймс Бонд Российской империи. Идеальное прикрытие: молодой породисто-красивый аристократ, прожигающий жизнь в заграничных поездках и сопровождающий мать в длительном путешествии. Кто заподозрит в таком повесе человека «особых поручений»? Пока тайный агент танцует в Париже или пьёт кофе в Женеве, он легко может вычислять радикалов и зачищать хвосты революционных кружков. Никакой он не шпион, а профессиональный ликвидатор проблем государственного масштаба с глубоким внедрением.

Но тогда возникал другой вопрос. Почему Русаков, человек, которого я привыкла считать воплощением хладнокровия и самоконтроля, вдруг сорвался на банальную драку? И отчего этот загадочный «007» так агрессивен? Причина явно не во мне. Точнее, во мне, но не совсем. Моё присутствие лишь послужило поводом для конфликта, тогда как его истинные причины уходили гораздо глубже. Между этими двумя явно существовала давняя неприязнь, возникшая задолго до нашего знакомства. Слишком уж быстро они перешли от светских колкостей к откровенной вражде, словно продолжали старый спор, начатый много лет назад.

И если Александр Северский действительно был сыном графини, а Григорий Захарович смотрел на Элеонору так, как мне довелось увидеть сегодня, то объяснение напрашивалось само собой. Стоило посмотреть на Григория ещё раз, и всё стало ясно без слов. Весь его лоск, вся эта напускная официальность осыпались, как сухая штукатурка. Он смотрел на эту аристократку с такой смесью боли, отчаяния и… боже, да он же её любит! Это был взгляд мужчины, который встретил свою «ту самую» единственную, потерянную когда-то. Но которую так и не смог вычеркнуть её из памяти.

Теперь мне всё стало ясно. Это бешеное раздражение молодого мужчины... Его откровенно враждебный тон и брошенная напоследок фраза: «Держись подальше от моей матери.». Это же просто сыновья ревность. Григорий ведь ненамного старше Александра... и это навязчивое внимание к матери кажется сыну совершенно неуместным и оскорбительным. Граф видит в Русакове не важного чиновника, а назойливого поклонника, которого нужно вовремя поставить на место. Один охраняет свою территорию и покой матери, а второй всё ещё мучительно и безнадёжно влюблён.

«Вот это я зашла на ужин, — горько подумала я. — Хотела отвлечься от своих мистических проблем, а в итоге влипла в эпицентр чужой личной катастрофы, которая, судя по всему, длится годами.». И глядя на реакцию этого «сына-шпиона», я понимала: прощать Григория за что-то старое и наболевшее там никто не собирается. Я осторожно тронула камергера за плечо, возвращая его в реальность.

— Григорий, мне кажется, что дальнейшее наше пребывание здесь неуместно. Пожалуйста, распорядитесь отвезти меня домой. У меня разболелась голова.

Русаков вздрогнул, будто его вырвали из далёких воспоминаний, и с явной неловкостью посмотрел на меня.

— Полина, простите, что вам пришлось наблюдать это непотребство. Вы совершенно правы. Я сейчас велю подать экипаж, и мы уедем.

— Не стоит меня провожать, — мягко сказала я. — Мне кажется, сейчас вам нужно побыть одному.

— Нет, — отрезал мой покровитель, и в его голосе снова прорезалась привычная твёрдость. — Я доставлю вас туда, откуда взял, мне так будет спокойнее.

Я не стала сопротивляться. Сейчас ему явно нужно было опереться на привычные правила этикета, чтобы не рассыпаться окончательно. Он взял меня под руку, и мы прошли в вестибюль. Там уже замер метрдотель, готовый к любому повороту событий. Русаков что-то негромко сказал ему на ухо, протянул ассигнации, и мужчина почтительно закивал в ответ. Нам тут же принесли верхнюю одежду, и через минуту мы уже сидели в карете, уносясь прочь от этого неудавшегося вечера.

В экипаже повисла тишина, нарушаемая лишь мерным стуком копыт по мостовой и редкими отсветами уличных фонарей, пробегавшими по лицу моего спутника. Я молчала, не решаясь задавать вопросы — слишком хрупким казалось сейчас его самообладание. Григорий тяжело вздохнул и первым начал разговор.

— Вероятно, я должен объясниться...

— Совсем необязательно, — произнесла я тихо, глядя в окно на мелькающие тени. — Ваша жизнь до нашего знакомства принадлежит только вам. Я бы не хотела обсуждать отношения с женщинами, которые были в вашем прошлом. Тем более, я просто не имею на это право. Мы не настолько близки. Камергер виновато посмотрел на меня и медленно покачал головой.

— Отчего-то я чувствую, что обязан это сделать. Мне казалось, что в вас я обрёл друга, хотя… чего лукавить: я действительно думал, что влюблён. Но теперь вижу, что все мои домыслы были лишь призраками. И вы не питаете ко мне ответных чувств. По ошибке принял вашу доброжелательность за нечто большее. И вот теперь сам стою на распутье. Наклонившись, я осторожно тронула его за руку, стараясь вложить в этот жест всю свою поддержку.

— Так может, и не надо, Григорий Захарович? — я сознательно вернулась к официальному обращению, выстраивая между нами чёткую дистанцию. — Вы полностью устраиваете меня в качестве друга. И ваша сестрица мне очень близка. Давайте не будем усложнять и останемся добрыми приятелями, которые ничем друг другу не обязаны. Мужчина едва заметно кивнул, соглашаясь с моими доводами, но взгляд его оставался серьёзным.

— Вы удивительно проницательны, Полина Андреевна. И, видит бог, я бы хотел видеть рядом с собой такую женщину. Именно поэтому не хочу оставлять между нами недомолвок. Я просто обязан рассказать вам всё до конца.

В карете было душно, несмотря на прохладу петербургской ночи. Тусклый свет газовых фонарей, прорывающийся сквозь зашторенные окна, ритмично выхватывал из полумрака бледное лицо Григория. Он долго молчал, собираясь с духом. А когда заговорил, его голос, обычно уверенный и властный, едва заметно дрогнул. — Элеонора была моей первой и, как я самонадеянно полагал, давно забытой страстью, — начал он, глядя куда-то сквозь меня. — Нас развели обстоятельства, которые в нашем кругу принято называть «государственной необходимостью». Но разве можно приказом сверху остановить то, что выжигает сердце дотла? Придворный сановник горько усмехнулся вспоминая.

— Мы познакомились на балу у княгини Озерцовой. Элеонора Северская блистала в свете, была загадочной, великолепной… В ней чувствовалась та зрелость и невероятная мудрость, рядом с которой все прочие женщины просто меркли. Одни раздражали своей вопиющей глупостью, другие — прозрачным желанием составить выгодную партию. Я отчётливо понимал, что отношения с такой женщиной мне, по совести говоря, не сулили ничего доброго. Ведь она была матерью двоих взрослых сыновей.

— Двоих? — невольно переспросила я, удивлённая этим фактом. — Да, двоих, — подтвердил камергер. — У Александра Северского есть брат Дмитрий. Личность не менее неоднозначная: тайный советник, прикреплённый к Третьему отделению. Но если старший — человек сдержанный и состоявшийся — смотрел на мои ухаживания сквозь пальцы, храня лишь молчаливое уважение к матери, то младший… Александр возненавидел меня сразу. Со всей яростью и непримиримостью юношеского нетерпения. Я понимающе кивнула.

— Так часто бывает. Старшие дети быстрее взрослеют, а младшие — всегда любимчики, им прощается любая строптивость. — В этом я полностью с вами согласен, — Григорий тяжело вздохнул. — Мне самому пришлось повзрослеть слишком рано, когда на мои плечи лёг груз ответственности за Лизу и Оленьку. Возможно, поэтому я так остро чувствовал враждебность Александра. Тогда я чуть не совершил роковую ошибку. Наши стычки с молодым графом становились всё опаснее, и Костя… Его превосходительство обер-прокурор принял тогда единственно верное, как ему казалось, решение. Он отправил Элеонору с сыном в Париж. У младшего Северского уже тогда проявились задатки человека, способного к перевоплощению, тонкому сыску и игре. Дмитрий Александрович тоже поспособствовал этому, решив, что брату пора послужить Империи. И вот теперь они вернулись. Мужчина внезапно вскинул на меня взгляд, и в его глазах я увидела неподдельный страх. Не за себя — за меня. — Полина, я видел, как он смотрел на вас сегодня. И заклинаю вас всем святым: постарайтесь держаться от этого человека как можно дальше. Обещайте мне! Я уверен, что если ваше знакомство продолжится, Александр погубит вас. Он сделает это так же легко и бездумно, как неразумный ребёнок сжимает крылья бабочки, желая лишь рассмотреть её поближе. Он вдруг осёкся и прикрыл глаза рукой.

— Боже… что я говорю. Вы взрослая женщина, а я веду себя как безумец. Возможно, всё же просто ревную. И сегодня, увидев вас рядом с ним, вдруг понял, что ускользаете. Я ведь искал в вас спасения, Полина. Искал чистоты и покоя, надеясь, что ваша светлая душа вытеснит этот застарелый яд, что копился во мне годами. Но это было эгоистично с моей стороны.

Высокопоставленный чиновник, всегда такой безупречный и подтянутый, сейчас выглядел совершенно разбитым. Я ощутила, как внутри поднимается волна глубокого сострадания к этому бесконечно одинокому человеку, годами носившему незаживающие раны души. — Теперь, когда Элеонора вернулась, я не могу лгать ни себе, ни вам, — тихо закончил камергер. — Но я хочу, чтобы вы знали: моё восхищение и желание защитить вас — это самое искреннее, что осталось в моей душе.

Карета плавно остановилась у моего дома…