Глава 83

Сборы заняли не больше получаса. Жаргал действовал стремительно и чётко, словно воин, привыкший подниматься по тревоге. Вскоре мы уже стояли на улице у заложенного экипажа. Те трое мужчин, что прибыли за ним, отвесили мне глубокий почтительный поклон и молча заняли места в наёмной карете. Фёдор, распахнув дверцу основного экипажа, понуро замер рядом. Я изо всех сил держала лицо, стараясь не выдать бури внутри, и лишь строго взглянула на Евдокию. Та молча приобнимала Маняшу, которая, уткнувшись в плечо экономки, уже не скрываясь, всхлипывала. Бурят обернулся ко мне. В дорожном костюме, собранный и сосредоточенный, он казался сейчас чужим и далёким, словно его дух уже был там, за тысячи вёрст от Петербурга.

— Счастливого пути, Жаргал, — я кивнула ему, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Пусть отец поправится. И возвращайся, как сможешь, мне будет не хватать твоего плеча. Он ответил мне таким же коротким, скупым кивком — как равный равному.

— Береги себя, Полина. И не лезь в пекло без нужды, — в его голосе прозвучала привычная сдержанная забота. Напарник забрался в экипаж, дверца захлопнулась с глухим стуком. Фёдор лихо вскочил на козлы, гикнул на лошадей, и кони рванули с места, высекая искры из мостовой. Я стояла на тротуаре, глядя вслед уносящимся каретам, пока грохот колёс не затих вдали, сменившись привычным шумом Петербурга. На душе вдруг стало невыносимо тоскливо. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, но я никак не могла отделаться от мысли, что вместе с Жаргалом исчезла какая-то важная, неотъемлемая часть моего мира.

Я вздохнула и повернулась к своим. Степан всё ещё стоял на краю тротуара, задумчиво качая головой. Маняша смотрела вдаль совершенно отсутствующим взглядом, её глаза покраснели и опухли. — Ну, полно, — сказала я, стараясь придать голосу бодрости, которой само́й сейчас не хватало. — Слёзы лить — делу не поможешь. Все живы и здоровы. Не на войну же человек уехал. — Так далеко же... — едва слышно прошептала горничная, и её плечи снова дрогнули. — И надолго. — Ну не навсегда же, — мягко ответила я, подталкивая её к дверям. — Пойдёмте в дом. Завтрак никто не отменял, а на пустой желудок любая беда кажется втрое больше.

Первые два дня после отъезда Жаргала я ходила по квартире, как в воду опущенная. Шестикомнатная квартира вдруг стала невыносимо гулкой. Я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам на лестнице, жду привычного скрипа половиц в коридоре или сдержанного голоса напарника. Но слышала лишь мерное тиканье больших напольных часов да приглушённый шум петербургской улицы за окном. У меня продолжался официальный отпуск. Из ведомства не беспокоили: ни срочных вызовов, ни новых дел, требующих вмешательства Стражницы. С одной стороны, я должна была радоваться передышке, но на деле это бездействие лишь усугубляло тоску. Я слонялась из угла в угол, не зная, куда приткнуть руки. Маняша тоже бродила по дому бледной тенью, то и дело украдкой смахивая слёзы и вздыхая так горестно, что сжималось сердце. Наблюдать за её страданиями было невыносимо. И чтобы хоть как-то развеять эту гнетущую атмосферу скорби по уехавшему бурятскому наследнику, я решила занять её делом.

— Хватит вздыхать, Маша, — сказала я решительно утром второго дня, усаживая её за стол в малой гостиной. — Давай-ка лучше продолжим твоё обучение. Девушка послушно опустилась на стул, сложив руки на коленях, как прилежная ученица. Я достала азбуку и приготовилась к долгому процессу повторения азов. Но каково же было моё удивление, когда выяснилось, что Маняша времени даром не теряла и каждую свободную минуту занималась самостоятельно! С нескрываемой радостью я поняла, что она уже твёрдо выучила все буквы и даже весьма сносно, хоть и с забавными запинками, читает по слогам простые слова. — Да ты просто умница! — искренне похвалила я, видя, как вспыхнули румянцем её щёки. — Раз так, переходим к следующему этапу. Будем ставить почерк. Я вручила ей остро отточенный карандаш, стопку чистой бумаги, и мы занялись чистописанием. Это занятие оказалось удивительно успокаивающим. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь старательным скрипом грифеля. Я сидела напротив и наблюдала, как служанка, смешно высунув кончик языка от усердия, выводит пузатые буквы. В эти минуты я испытывала за неё настоящую гордость. Моя горничная на глазах превращалась в грамотную барышню. Потом, чтобы дать её уставшим пальцам отдых, я нашла в библиотеке толстую книгу со сказками и немного почитала ей вслух. Маша слушала, затаив дыхание, подперев щёки ладонями, и на какое-то время наш дом снова наполнился теплом. Но к вечеру третьего дня идиллия дала трещину. Тишина, даже скрашенная сказками и скрипом карандаша, начала давить на виски. Мне стало невыносимо, зубодробительно скучно. Моя деятельная натура бунтовала против роли примерной домоседки. Я подошла к окну. Там, за стеклом, кипел вечерний Петербург: цокали копыта, шуршали колёса пролёток, спешили куда-то люди. Город манил. «Хватит киснуть!» — скомандовала я себе. Отвернувшись от окна, я решила, что поеду в «Пассаж». Мне просто жизненно необходимо было окунуться в столичную толпу, пройтись по залитым светом галереям, прогуляться по магазинам, посмотреть на блестящие витрины и купить какую-нибудь прелестную ерунду. Нужно было срочно вытащить себя из этого оцепенения. Тишина пустой квартиры давила на уши, заставляя прислушиваться к каждому шороху, и я решительно позвала горничную.

— Мария, скажи Степану, чтобы велел Фёдору закладывать. Нечего дома сидеть. Поеду, развеюсь.

Нарядившись в одно из своих лучших платьев, через полчаса я уже ехала в пролётке, с интересом рассматривая вечерний город. За окном мелькали фасады домов, зажигались первые фонари, бросая желтоватые дрожащие блики на брусчатку. Было немного непривычно и даже боязно осознавать, что я осталась совсем одна в этом огромном городе. Но тут же мысленно одёрнула себя. Стражница я или кисейная барышня? Да, мой напарник уехал. Да, мне его не хватает: я привыкла к его незримому присутствию. Но я взрослая женщина, а не ребёнок, которому требуется круглосуточная нянька. Справлюсь.

Экипаж остановился у Пассажа. Едва переступив порог знаменитой галереи, я окунулась в совершенно иной, праздничный мир. Под грандиозным стеклянным сводом кипела жизнь: шуршали шелковые и бархатные юбки модных дам, стучали трости солидных господ, звенел смех. В воздухе витала причудливая смесь ароматов свежей выпечки и парижских духов. Этот гул голосов сливался в приятную симфонию светской суеты, отвлекая от грустных мыслей.

Прогулявшись вдоль сверкающих витрин, я заглянула в кофейню «Аман» и с удовольствием выпила чашку отличного кофе. Мысленно поблагодарив генеральшу Саблину, открывшую для меня это замечательное место. Я уже собиралась ехать домой, когда мой взгляд зацепился за элегантную вывеску небольшого магазинчика.

За витринными стёклами поблёскивали вычурные и строгие хрустальные флаконы. Парфюмерная лавка! Я решительно толкнула дверь, над которой мелодично звякнул колокольчик. Мне до одури захотелось купить себе какой-нибудь неоправданно дорогой аромат. В моей прошлой жизни это всегда работало безотказно: когда наваливалась грусть или апатия, я просто шла в «Л’Этуаль», долго бродила между сияющих стендов, разглядывала красивую косметику, вдыхала концентрированный запах роскоши и чувствовала, как настроение поднималось. Здесь, в девятнадцатом веке, принцип остался тем же. Красивые баночки лечат женскую хандру в любую эпоху.

В лавке было полупусто. За прилавком миловидная женщина бережно упаковывала пудру для единственной покупательницы. Заметив меня, продавщица одобряюще улыбнулась, давая понять, что уделит мне внимание с минуты на минуту.

Улыбнувшись в ответ, я повернулась к ближайшей витрине, рассматривая изящные пузырьки с привязанными к горлышкам шелковыми ленточками. И в этот самый момент печать Нуара под лопаткой вдруг дёрнулась. Не просто кольнула, а обожгла коротким ледяным импульсом.

Мгновенно насторожившись, я бросила быстрый взгляд по сторонам. Слух, обострённый до предела, улавливал шорох обёрточной бумаги у кассы и размеренное дыхание продавщицы. Шагнув назад, я едва не налетела на женщину, появившуюся за моей спиной. Ещё мгновение назад там было пусто. В этом я была совершенно уверена. Незнакомка возникла будто из ниоткуда, подойдя совершенно бесшумно, что казалось невозможным для человека в тяжёлом платье на паркетном полу.

На меня смотрела умопомрачительная красавица. Её светлые, изысканно уложенные в сложную причёску волосы сияли в ярком свете лавки. Весь облик, от идеального кроя платья до небрежной грации, выдавал истинно европейский шик. Дама дружелюбно приподняла краешки безупречно очерченных губ, и мне на долю секунды показалось, что за этой светской улыбкой хищно блеснули неестественно острые клыки.

Внутри всё сжалось в тугую пружину. От блондинки пахнуло не цветочным парфюмом. От неё исходил тот самый тошнотворный флёр застоявшейся пыли и сладковатого тлена, который я почувствовала от кареты, следившей за мной несколько дней назад.

Посетительница плавно подалась вперёд, словно для доверительной беседы, и слегка повела носом у моего плеча, жадно втягивая воздух.

— Ах, как от вас пахнет, сударыня... — её голос струился, как холодный шёлк. — Что это за дивный аромат? Восточные благовония? Прямо так и встаёт перед глазами дикая степь... И одинокий мужчина на коне, который уехал так далеко, что, боюсь, уже никогда не вернётся.

Меня словно ударили наотмашь: она знает. Знает о Жаргале, знает, что я осталась одна, и откровенно насмехается.

Резко вскинув голову, я сжала кулаки. Внутри вскипела ярость, я приготовилась ответить этой твари, высвобождая силу печати, но... передо мной уже никого не было. Пустота.

Только тихо качнулся дверной колокольчик. Я осталась стоять посреди парфюмерного магазина, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Липкий ужас от осознания могущества нечисти, что помогает Юлиану, стремительно смешивался с нарастающим гневом.