Глава 90

В тесном пространстве кареты повисла пауза. Вечер неумолимо вступал в свои права. Слова о полномочиях и нежити всё ещё вибрировали в воздухе, и мне казалось, что каждое моё признание ложится на весы, где судьба решалась одним движением. Александр не спешил с ответом. Его взгляд медленно скользил по моему лицу.

Печать под лопаткой слабо кольнула, безошибочно реагируя на опасную, чуждую природу собеседника. Здравый смысл кричал об осторожности, но вопреки логике, по венам разливалось странное, почти забытое спокойствие. Рядом с Северским вдруг почудилось, что вернулось то ощущение абсолютной защиты, которое исчезло из жизни после отъезда Жаргала. Инстинкты, обострённые близостью Тьмы, упрямо подсказывали: этот загадочный аристократ может стать союзником. Понимание того, что нам, возможно, предстоит бороться со злом вместе, будоражило и пугало одновременно. Развить эту мысль не удалось. С улицы донёсся резкий перестук копыт. Экипаж жандармерии с шумом остановился у ворот особняка, и почти сразу по мокрой мостовой зазвучали быстрые уверенные шаги. Дверца распахнулась, впуская в салон сырой, пробирающий до костей весенний ветер. На фоне тусклого света уличного фонаря возник силуэт Арсения Николаевича. Подполковник безупречно держал себя в руках: ни воспитание, ни офицерская выучка не позволили бы ему сорваться на скандал. Лишь закаменевшая осанка да плотно сжатые губы выдавали истинные чувства. Соколов молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. — Полина Андреевна, — наконец произнёс командир. Голос прозвучал подчёркнуто сухо и жёстко. — Ваша самодеятельность переходит все допустимые границы. Вы проигнорировали мои указания, проявили ничем не оправданную инициативу и оказались в центре событий, куда вам категорически не следовало вмешиваться.

Мужчина выдержал короткую паузу, сверля меня немигающим взглядом. — Завтра ровно в восемь извольте быть в управлении. Нам предстоит крайне неприятный разговор о субординации и последствиях ваших поступков.

Возмущение захлестнуло с головой. Удобно, конечно, отчитывать меня теперь. Сам держал в неведении, словно капризную барышню, которую следует ограждать от серьёзных дел. А между тем, почти всё, что удалось сегодня узнать, оказалось у них лишь потому, что я сунула нос туда, куда мне, по мнению командира, соваться не следовало.

И самое обидное — я искренне не понимала, как это произошло. Когда мой командир, друг и соратник, человек, который не раз прикрывал мне спину и которому я безоговорочно доверяла, превратился в этого сухого непреклонного солдафона, разговаривающего со мной, как с провинившейся гимназисткой.

К глазам предательски подступили слёзы. Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы ответить. Но из глубокой тени салона плавно, с небрежной кошачьей грацией подался вперёд Северский.

— Полагаю, на сегодня с госпожи Тумановой достаточно потрясений, Арсений Николаевич, — произнёс он. В его тоне сквозила та самая едва уловимая светская ленца, которая способна мгновенно вывести из равновесия. — Я лично отвезу её домой. Скулы Соколова дрогнули. Он бросил на графа острый недобрый взгляд. Я прекрасно понимала причину этой неприязни. Между Северским и Русаковым давно пролегла глубокая трещина, и подполковник, преданный своему другу, вряд ли мог относиться к графу иначе. Однако открыто конфликтовать с влиятельным аристократом при подчинённых не стал. Просто коротко и сухо кивнул, признавая поражение в этой крошечной стычке. Александр же, окончательно перехватывая инициативу и завершая негласный поединок, легко спустился на мостовую. Подойдя к моему кучеру Фёдору, переминающемуся возле лошадей, граф негромко, но властно распорядился: — Останетесь в распоряжении подполковника. Если понадобитесь здесь, поможете жандармам. Если нет — отправляйтесь прямиком в конюшни.

Внутри всё заледенело. Разум требовал распахнуть дверцу и встать рядом с командиром, но прокля́тая гордость намертво пригвоздила меня к бархатному сиденью кареты. Меня нахально отодвинули от участия в расследовании. Оглушённая этой внезапной несправедливостью, я понимала, что сил спорить или выходить к группе просто не осталось. — Едем? — спокойно поинтересовался Александр. — Или у вас есть ещё какие-то вопросы к вашему руководству? Я лишь отрицательно покачала головой, глядя в окно.

— На сегодня всё. Никаких вопросов. Граф едва слышно выдохнул. Неожиданно он достал откуда-то из полумрака шерстяной плед и бережно укрыл мои ноги. Короткая команда вознице, и экипаж плавно покатился по мостовой. Мы ехали достаточно долго. Мерный стук копыт по брусчатке сначала убаюкивал, но вскоре пришло осознание, что путь явно затянулся. Встревоженно прильнув к стеклу, я попыталась рассмотреть улицу.

— Куда мы едем? — я постаралась, чтобы голос звучал твёрдо. — Домой, — невозмутимо отозвался Александр из своего угла. — Мне кажется, мой дом находится совсем в другой стороне, — я нахмурилась, пытаясь рассмотреть названия улиц сквозь петербургскую морось. — Ко мне домой, — спокойно уточнил граф.

Сердце предательски ухнуло вниз.

— Немедленно остановите карету! Я дёрнулась было к двери, но Александр невозмутимо подался вперёд и поправил сползший плед, снова укутывая мои колени. — Не беспокойтесь, Полина, — моё имя без отчества прозвучало из его уст неожиданно тепло и обволакивающе. — Сейчас вам не сто́ит оставаться одной. Я везу вас на Смоленскую набережную. Там нас ждёт моя матушка. Вы ведь уже знакомы с графиней, поэтому не должны испытывать неудобства. Поверьте, сейчас это самое разумное. И это никак не повлияет на вашу репутацию.

Мысли в голове заметались загнанными птицами. Да с чего это вдруг? Вечер, практически уже ночь, я нахожусь в экипаже с мужчиной и еду в его особняк!

— Какая матушка в такой час? Может, графини там и в помине нет. И всё это лишь хитрая уловка? — вырвалось у меня. Прочитав панику в моих глазах, Александр усмехнулся.

— Отчего же нет? Есть. И сейчас я вас точно никуда не отпущу. Знаете, мне эта ситуация даже на руку. Я как раз намереваюсь сделать вам предложение, а маменька будет несказанно рада и благословит нас прямо с порога. В полумраке кареты, освещаемом лишь редкими уличными фонарями, было прекрасно видно, как в глазах графа пляшут откровенно весёлые искры. Он явно наслаждался произведённым эффектом, но мне в этот момент было совершенно не до смеха.

Экипаж замедлил ход и плавно остановился. В приоткрытое окно пахнуло холодной речной сыростью с набережной, а сквозь петербургский туман проступили очертания внушительного здания. Графский особняк словно вырастал из темноты. Но пугала вовсе не его архитектура. Взгляд зацепился за детали: дом примыкал вплотную к высокой кованой ограде кладбища. За чугунными прутьями, растворяясь в ночном мраке, безмолвно возвышались силуэты крестов и старых надгробий.

«Вот это я попала, — пронеслась в голове паническая мысль. — Нельзя быть такой доверчивой.». Добровольно приехать посреди ночи к мужчине, чья аура заставляет печать пульсировать от напряжения, да ещё и к самым воротам погоста... Инстинкты вопили о том, что совершена огромная ошибка. Дверца мягко открылась. Александр учтиво подал руку, помогая спуститься на мостовую. Не успели наши шаги стихнуть на каменных ступенях крыльца, как массивные дубовые двери распахнулись, окатив полосой мягкого золотистого света. На пороге стояла графиня Элеонора Констанция собственной персоной. Вопреки ожиданиям, в ней не было ни капли надменности или удивления от столь позднего и странного визита. Вместо положенного по статусу чопорного кивка, мать Северского порывисто шагнула навстречу. Опередив любые попытки соблюсти светский этикет, она совершенно по-домашнему приобняла меня за плечи и тепло поцеловала в щеку. От неё исходил тонкий аромат дорогих французских духов — лёгкий, едва уловимый и удивительно приятный.

— Какая радость, — её голос прозвучал искренне и ласково, окончательно сбивая с толку. — Наконец-то вы приехали. Проходите скорее в дом, моя дорогая гостья, вы наверняка совсем замёрзли. Паника, ещё секунду назад ледяной хваткой сжимавшая горло, начала отступать перед этим удивительным гостеприимством.