ГЛАВА 11. Тайна Пухли

Обычно утро начиналось с того, что Пухля топтался у меня на груди, требовательно заглядывал в лицо и издавал короткие мелодичные звуки. Сегодня его не было. Я протянула руку к тому месту, где он обычно спал, сворачиваясь клубком и накрываясь крылом, как одеялом. Пусто. На глаза сами собой навернулись непрошеные слёзы.

— Спустишься к нему после завтрака, — сказал Людомир, словно угадывая мои мысли.

Он сидел на стуле у окна, уже одетый, с блокнотом в руках.

— Я тут накидал несколько правил, — сказал он, не поднимая головы. — Послушай. Пункт первый: завтрак. Через пятнадцать минут, ровно в восемь тридцать. Пункт второй: прогулка на свежем воздухе, не менее получаса. Пункт третий: отдых после прогулки, не менее часа.

— Но… — я моргнула, пытаясь осознать услышанное. — Я только проснулась. Какой отдых?

— Пункт пятнадцать, — Людомир перелистнул страницу и поднял на меня серьёзный взгляд. — Избегать споров с мужем по вопросам, касающимся здоровья. Споры ведут к стрессу, а стресс вреден для беременных. Это медицинский факт, между прочим.

— Ты издеваешься?

— Ни в коем случае, — ответил он, и его лицо осталось совершенно серьёзным. — Я подошёл к вопросу системно.

Я вздохнула, наклонилась, поцеловала его в щёку — колючую, потому что он ещё не брился, — и пошла умываться, чувствуя, как утренняя тревога понемногу отпускает.

Утром пришла посылка от Вельзевула — колыбель. Из чёрного дерева, с резными драконами, с подогревом, защитой от падения и подвесной игрушкой в виде маленькой феи, которая пела детские песенки. Людомир проверил каждый винт, каждое соединение, каждую пружину. Он раскачивал колыбель, нажимал на бортики, проверял, насколько мягкий матрас, и вообще выглядел так, будто готовил её к полёту в космос.

А на кухне тем временем шла война.

Мама и Грумли стояли у плиты друг напротив друга, разделённые двумя кастрюлями с заливным. Между ними — Лёша с белой повязкой на рукаве, которую ему вручила мама, назначив судьёй.

— Итак, — объявил Лёша дрожащим голосом. — Первый конкурсант — Грумли. Презентуйте ваше блюдо!

Грумли выпрямился, одёрнул фартук, на котором красовалась надпись «Лучший повар Трёх Миров», и снял крышку с кастрюли с таким видом, будто открывал саркофаг с древними сокровищами.

Заливное «Дварфийский восторг» сверкало янтарём, в нём застыли кусочки рыбы, овощей и что-то ещё, отдалённо напоминающее ягоды.

— Всю ночь варил! — гордо сказал Грумли, поглаживая бороду. — Секретный ингредиент — капля драконьей слюны!

— Драконьей чего? — спросил Лёша, и его лицо приобрело зеленоватый оттенок.

— Слюны. Нашёл в старых запасах.

— Эээ… ну, ладно, — Лёша вытер пот со лба. — А что за золотистые полоски?

— Сусальное золото! — Грумли подмигнул. — Есть можно, безвредно.

Лёша взял ложку, зачерпнул маленький кусочек, закрыл глаза и положил в рот. Жевал он долго — так долго, что все затаили дыхание, и даже крысы, которые выстроились вдоль стены, перестали шевелиться.

— Вкусно, — сказал он наконец, открывая глаза. — Очень вкусно. Но…

— Что «но»? — напрягся Грумли.

— Остро, — жалобно сказал Лёша. — У меня слёзы текут.

— Это драконья слюна! — гордо сказал Грумли. — Она добавляет огонька! Разогревает кровь! Пробуждает аппетит!

Лёша вытер слёзы и отодвинул кастрюлю.

— Второй конкурсант, — сказал он осипшим голосом. — Мама… то есть Галина Петровна. Презентуйте ваше блюдо.

Мама степенно вышла вперёд, сняла крышку со своей кастрюли. Её заливное выглядело скромнее — прозрачное, с аккуратными кусочками рыбы, морковки, петрушки. Ничего лишнего.

— Бабушкин рецепт, — сказала мама. — Никакой магии и драконьей слюны. Только рыба, бульон и любовь.

— И желатин, — добавил Грумли из-за её спины.

— И желатин, — согласилась мама, бросив на него короткий взгляд. — Но в основном любовь.

Лёша попробовал. Помолчал. Попробовал ещё.

— Вкусно, — сказал он. — Совсем не остро.

— Потому что нормальное заливное не должно быть острым, — наставительно сказала мама.

— Должно! — возразил Грумли.

— Не должно!

— Должно!

— Не должно!

— А ну тихо! — воскликнула Агафья. — Что вы балаган развели, у нас судья есть!

Все замолчали. Крысы притихли. Феи перестали кружиться. Даже Агафья отложила вязание.

Лёша посмотрел на тарелку с заливным Грумли. Потом на тарелку с заливным мамы. Потом снова на Грумли. Потом на маму.

— Я не могу выбрать, — сказал он.

— Как это — не можешь? — возмутился Грумли.

— Ты судья! — возмутилась мама.

— Я программист! — жалобно сказал Лёша. — В заливном ничего не понимаю! Я вообще питаюсь пельменями и пиццей и даже бульон из пакетика варю!

Грумли и мама уставились друг на друга. В этот момент дверь на кухню открылась и вошёл Магнус.

Он был в своём засаленном халате, с растрёпанными волосами и безумным блеском в глазах. В руках держал пузырёк с мутной жидкостью, которая светилась изнутри ярко-зелёным цветом.

— Я закончил! — объявил он торжественно, поднимая пузырёк над головой. — Формула совершенна!

— Какая формула? — спросила Агафья, которая поддерживала Астарота за локоть, потому что он переволновался от обилия событий.

— Эликсир временной невидимости! — Магнус поднял пузырёк над головой, и тот засиял ещё ярче. — Теперь любой может стать невидимым на целых пять минут! Только вот с одеждой пока не получается, но я доработаю.

— А что внутри? — спросил Лёша, который уже забыл про обиду и смотрел на пузырёк с профессиональным интересом.

— Секрет! — Магнус гордо прижал пузырёк к груди. — Но там нет ничего опасного. Только травы, коренья и немного… лягушачьих лапок.

Агафья, стоявшая до этого с невозмутимым лицом, вдруг подошла к Магнусу и взяла его за ухо.

— Каких лапок, дорогой?

— Лягушачьих, — пискнул Магнус. — Но они сушёные! Я в лавке их купил!

— Ладно, — Агафья отпустила его ухо. — Потом поговорим. А сейчас иди сюда и пробуй заливное.

Магнус послушно подошёл к столу, взял ложку, попробовал заливное Грумли. Закрыл глаза. Пожевал. Открыл глаза.

— Драконья слюна, — сказал он. — Пикантно. Остро. Необычно.

— А моё? — спросила мама.

Магнус попробовал её заливное. Закрыл глаза. Пожевал. Открыл глаза.

— Традиционно. Классически. Душевно.

— И чьё лучше? — спросила Агафья.

Магнус посмотрел на Грумли, потом на маму, потом снова на Грумли.

— Ничья! — сказал он твёрдо.

— Как это — ничья? — возмутился Грумли.

— Оба хороши, и у каждого свои достоинства.

Грумли и мама переглянулись, а потом мама примирительно протянула руку.

— Должна признать, ты действительно гений кулинарии, — сказала она.

Грумли посмотрел на её руку, потом на её лицо, потом всхлипнул.

— Ты тоже гений, — сказал он и ответил на рукопожатие.

Крысы зааплодировали.

— Ладно, — сказала мама. — Пойдём, научу тебя котлеты домашние делать.

И они ушли на кухню.

А я стояла в стороне, смотрела на всё это и улыбалась. Пухля всё висел в своём коконе в подвале, и я спускалась к нему каждое утро. Гладила тёплую пульсирующую оболочку, разговаривала с ним.

— Держись, — шептала я, чувствуя, как под пальцами пульсирует живое тепло. — Скоро придёт лекарь. Всё будет хорошо!

Кокон мерцал в ответ мягким фиолетовым цветом, и я знала — Пухля меня слышит.

На четвёртый день Разрушитель вернулся.

Он влетел в холл, запыхавшийся, уставший, но гордый.

— Привёл! — объявил он. — Гном Кремний собственной персоной!

За ним, еле поспевая, семенил маленький бородатый старичок в кожаном фартуке и с огромным рюкзаком за спиной. Он передвигался на механическом ослике, который скрипел, дымил и оставлял за собой маслянистые следы.

— Здравствуйте, — сказала я. — Вы ветеринар?

Гном посмотрел на меня, на Людомира, на Жан-Поля, на парящую под потолком Агафью. Покачал головой.

— Зверя показывай, — сказал он скрипучим голосом. — Нечего время терять!

Я провела его в подвал.

Кокон висел в углу, подсвеченный мягким светом изнутри. Гном подошёл, потрогал, понюхал, приложил ухо.

— Самка, — сказал он свой вердикт. — Девочка.

— Что? — я не поняла. — Какая ещё девочка?

— Пухля — девочка. — Гном повернулся ко мне. — Эта порода чувствует беременность хозяйки. Как только поняла — начала готовиться. Кокон — это не болезнь, а гнездо. Скоро ваш питомец отложит яйцо.

— Яйцо? — переспросил Людомир.

— Яйцо, — подтвердил гном. — Из него вылупится детёныш. Он станет фамильяром вашего ребёнка. Такая у них природа.

Я смотрела на кокон, на пульсирующий свет внутри, силуэт Пухли, который свернулся клубком.

— Она не болеет?

— Здорова, — сказал гном. — И скоро станет мамой.

— А что ей нужно?

— Покой, тепло, поменьше света и подготовьте печенье. Эти зверушки любят печенье.

Я не сдержала улыбку, и по щеке скатилась слеза. Кокон мягко замерцал — словно Пухля подтвердила слова гнома.

Кремний собрал инструменты, похлопал своего механического ослика по шее.

— Через день-два отложит яйцо и вылезет сама. Лучше не трогайте и не мешайте. Природа сама разберётся.

— Спасибо, — сказала я.

Гном кивнул, уселся на ослика, дёрнул за верёвку, и механическое животное, скрипя и дымя, поехало к выходу.

Я осталась у кокона.

— Ты меня слышишь? — сказала я тихо. — Ты скоро станешь мамой.

Я села на пол, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Пухля была рядом. Я чувствовала её тепло через кокон, и впервые с момента появления этого кокона мне стало спокойно.

Через два дня я спустилась в подвал, как обычно, и увидела, что внешняя оболочка разошлась, а на старом матрасе, свернувшись клубком, лежит Пухля. Слабая и уставшая, а рядом с ней — крошечное золотистое яйцо в фиолетовую крапинку.

— Пухля! — прошептала я.

Она приоткрыла глаза, посмотрела на меня и слабо пискнула.

Я взяла её на руки — она была лёгкой, как пёрышко. Завернула в вязаный плед, который взяла с собой, и осторожно положила рядом с яйцом, чтобы ей было тепло.

— Ты молодец! — сказала я. — Ты справилась!

Пухля заурчала. Слабо, но ровно. Я сидела рядом, смотрела на неё, на яйцо, и чувствовала, как по лицу текут слёзы.

Через час спустился Людомир, молча обнял меня, а потом и мама прибежала, всплеснула руками и позвала остальных обитателей гостиницы. Кто-то принёс молоко, кто-то целую гору печенья, кто-то тёплую грелку. Все радовались за Пухлю и бережно гладили её по мягкой шёрстке.

А вечером, когда все разошлись, я осталась в подвале одна.

Пухля спала, свернувшись клубком вокруг яйца, прикрыв его крылом, и я сидела рядом, прижавшись спиной к стене, смотрела на них и не могла отвести взгляд. И думала о том, как странно устроен мир — как боль сменяется облегчением, как страх уходит, уступая место тихой радости, как буквально из ничего появляется новая жизнь.

И не заметила, как в углу подвала, там, где хранились запасы зерна, воздух дрогнул.

Тонкая нить фиолетового света снова вспыхнула и погасла — но свечение осталось. Оно переползало по стене, как живое, извиваясь и пульсируя, и остановилось у самого потолка, прямо над матрасом, где спала Пухля.

Никто этого не видел.

Никто не знал, что это.

Но оно было там. И оно наблюдало.