ГЛАВА 13. Соседний участок

После Праздника Зимнего Солнцестояния прошло ещё несколько месяцев.

Я была на последних сроках. Живот вырос до размеров небольшого арбуза, и каждый раз, когда я вставала с кровати, это было маленькое приключение. Людомир, заметив мои мучения, впал в состояние перманентной тревоги.

— Ты уверена, что тебе не нужна помощь? — спрашивал он в двадцатый раз за утро, стоя надо мной с таким видом, будто я собиралась не просто сесть на кровати, а покорить Эверест.

— Уверена.

— Может, тебе лечь?

— Я только встала.

— Может, тебе принести поесть?

— Людомир, я беременная, а не больная. И не инвалид. И не беспомощная. Я просто жду ребёнка.

— Одно другое не исключает, — сказал он с совершенно серьёзным лицом, и я не могла понять, шутит он или нет.

Пухля, которая последние недели спала как сурок, наконец проснулась и начала проявлять бурную деятельность. Она носилась по холлу, залезала в самые неожиданные места и притаскивала оттуда самые неожиданные предметы. Однажды приволокла мне левый тапок Людомира, правый ботинок Грумли и чей-то дырявый носок, который, судя по запаху, пролежал под диваном не один месяц.

— Спасибо, Пухля, — сказала я, разглядывая этот набор. — Очень… практично.

Пухля гордо пискнула, взлетела на шкаф, посидела там секунду, оценивая результаты своей охоты, и снова сорвалась вниз — побежала искать дальше, потому что остановиться на достигнутом было не в её характере.

В этот момент дверь в комнату открылась, и вошла мама. В одной руке она держала большой поднос, на котором красовался пирог — румяный, с золотистой корочкой, посыпанный сахарной пудрой, — а в другой — заварной чайник, из которого тянуло мятой и липой. От пирога шёл такой запах, что даже Пухля, уже скрывшаяся в коридоре, высунула нос обратно и заинтересованно принюхалась.

— Вась, — сказала мама, ставя пирог на стол и усаживаясь напротив. — А что там, за гостиницей?

— Где — там?

— Ну, за задним двором. Я вчера гуляла и увидела. Там сад вроде, старый, запущенный, но деревья ещё живые.

Я удивилась, потому что за всё время жизни в гостинице ни разу не задумывалась о том, что находится за её пределами.

— Правда? Я как-то не задумывалась. Всегда было не до того.

— Надо бы узнать, чей он, — сказала мама. — Может, сходим посмотрим?

Я позвала Агафью Тихоновну. Она появилась из стены с вязанием в руках.

— Агафья Тихоновна, что там за сад за гостиницей? — спросила я.

— А, — призрак отложила спицы и задумалась. — Это участок, который раньше принадлежал гостинице. Ещё при Ефросинье там росли яблони, груши, даже виноградники были. И вино своё делали, и компоты, и варенье на зиму. А потом запустел, никто не занимался.

— Почему?

— Рук не хватало, — вздохнула она. — Работы там много, а людей мало. Вот и заросло бурьяном. А жалко, хороший был сад.

— А кто нынешний владелец? — спросила мама.

— Мужик один, Тихон Степанович, живёт там, в сторожке. Садовником был когда-то, а теперь так… доживает.

В этот момент в комнате появился Бартоломей. Он парил под потолком в своём неизменном камзоле и делал вид, что не слушает. Но было видно — слушает.

— А, явился, — сказала Агафья Тихоновна, поджав губы. — А где ты пропадал всё это время? Мы уж думали, ты в летаргию впал.

Бартоломей важно спустился ниже.

— Я путешествовал, — сказал он с достоинством. — Изучал быт привидений в других гостиницах.

— Путешествовал? — переспросила Агафья.

— Культурная поездка, — пояснил Бартоломей. — Я посетил семь отелей, три замка и один маяк. Везде есть привидения. Но нигде нет уважения к аристократии. Совсем распоясались!

— И чего ты там делал? — не унималась Агафья.

— Писал путевые заметки, — Бартоломей гордо выпрямился. — Для потомков. Чтобы знали, как живут призраки высокого происхождения.

Агафья Тихоновна покачала головой.

— Ладно, — сказала она. — Раз вернулся, не лезь в чужие разговоры. Мы тут о деле говорим.

— Я и не лезу, — обиделся Бартоломей. — Я просто присутствую.

— Присутствуй в другом месте.

Бартоломей гордо фыркнул и растворился в воздухе.

— И что, этот мужик не продаст нам участок? — спросила мама, изо всех сил делая вид, что уже ничему не удивляется.

— Пробовали, — ответила Агафья. — И до вас пробовали. Не хочет. Говорит, земля ему дорога, а чего дорога — не объясняет. Может, память, может, упрямство, может, что-то ещё.

Я посмотрела на маму. Мама посмотрела на меня.

— Надо съездить, поговорить, — сказала она.

— Пункт… — начал Людомир и осекся. — То есть я считаю, что беременной женщине не стоит ездить по незнакомым местам.

— Мы поедем вместе с Васей, — произнесла мама тоном, не терпящим возражений. — Ты останешься.

— Но…

— Ты будешь волноваться и только мешать переговорам. Сиди дома.

Людомир открыл рот, немного подумал, закрыл и молча сел на диван.

Пухля подбежала к нему, положила ему на колени найденный где-то ботинок — кажется, Грумли, потому что ботинок был огромный и с железной пряжкой, — и гордо отошла, вильнув хвостом.

— Спасибо, Пухля, — сказал Людомир обречённо.

Сад находился примерно в километре от гостиницы.

Мы пошли пешком — я, мама и Жан-Поль для солидности. Пухля увязалась за нами, но быстро устала и перебралась ко мне на плечо, где и уснула, свесив хвост и мелко подрагивая крылышками во сне.

— Тяжело? — спросила мама, косясь на мой живот. — Нужно было всё-таки послушать Людомира и оставить тебя в гостинице.

— Нормально, — ответила я. — Хорошая прогулка ещё никому не навредила. И вообще, врач говорил, что двигаться полезно.

— Ты вся в отца, — вздохнула мама. — Такой же упрямый был.

За поворотом дороги, за старой каменной оградой, показались яблони. На ветках висели мелкие дикие яблоки, земля была усыпана прошлогодними листьями. В центре сада стояла покосившаяся сторожка, из трубы шёл дым, а на крыльце сидел мужчина.

Лет пятидесяти, с седой бородой, в залатанной куртке и резиновых сапогах, которые явно видали лучшие дни. В руках он держал кружку и смотрел на нас без всякого интереса.

— Здравствуйте, — сказала мама.

— Здоровее видали, — буркнул он в ответ.

— Мы из гостиницы «Три Посоха».

— Знаю, — сказал он, отхлебнул из кружки и снова уставился в пространство.

— Хотим поговорить о вашем участке, — продолжила мама, не смутившись.

Он отхлебнул ещё раз, помолчал, взвешивая что-то в уме.

— Не продаётся, — сказал он наконец.

— Мы хорошо заплатим.

— Не продаётся, — повторил он.

Я села на скамейку рядом с крыльцом — другого места не было, — и Пухля, проснувшись, перебралась с моего плеча на перила, свесила хвост и уставилась на мужчину фиолетовыми глазами с таким видом, будто оценивала, стоит ли с ним вообще разговаривать.

— А сдаёте? — спросила мама.

Он посмотрел на неё с интересом.

— Что?

— В аренду, — пояснила мама. — Мы восстановим сад, поставим производство компотов, виноградники разобьём. Вы будете работать садовником. Земля останется вашей, мы платим аренду, а через несколько лет — выкупаем. Идёт?

Он довольно долго молчал, вглядываясь в лицо мамы, словно искал там ответ.

— Вы кто? — спросил он наконец.

— Галина Петровна, — сказала мама. — Мать хозяйки.

Он перевёл взгляд на меня.

— А вы, значит, хозяйка?

— Хозяйка, — подтвердила я.

— На кой вам мой сад?

— Я же говорю, компоты будем делать, — сказала мама. — Магические. А ещё вино из винограда. Традиции восстановим.

Он снова помолчал, внимательно посмотрел на маму, а потом поставил кружку и встал.

— Ладно. Сдам в аренду, но только на год. Посмотрю, что вы умеете, а там поглядим.

— Тихон, — сказал он, протягивая руку маме. — Тихон Степанович.

— Галина, — ответила мама, пожимая его широкую, мозолистую ладонь.

— Договорились, Галина.

Пухля на перилах одобрительно чихнула и перебралась обратно ко мне на плечо, тем самым показывая, что переговоры окончены. Мы попрощались и двинулись обратно, а Тихон Степанович остался сидеть на крыльце, смотреть нам вслед и допивать чай.

Через три дня случилось то, что должно было случиться, но всё равно стало для меня неожиданностью.

Я сидела в холле, пила чай и гладила Пухлю, которая свернулась клубком у меня на коленях. Вдруг скорлупа яйца треснула, и Пухля заволновалась, забегала вокруг корзинки, пища и тыкаясь носиком в трещину.

— Вот это да! — воскликнула я, отставляя кружку. — Похоже, ты сейчас станешь мамой, Пухляша!

И тут пришла первая схватка. Я замерла, положила руки на живот и стала прислушиваться к ощущениям. Боль была не сильной, но очень неожиданной.

— Людомир, — сказала я спокойно, насколько могла. — Кажется, началось.

Он сидел рядом и читал какой-то отчёт. Услышав меня, поднял голову и растерянно заморгал.

— Что началось?

— Роды, — терпеливо пояснила я. — У меня начались роды.

Он побледнел так, что я испугалась — не хватало ещё мужа в обмороке на полу посреди холла, пока у меня схватки.

— Но мы же считали… — проговорил он. — Должно было начаться только через две недели. Мы же всё рассчитали, я всё проверил. Даже календарь составил!

— Это неконтролируемый процесс, родной, — сказала я сквозь зубы, потому что подошла вторая схватка, и она была сильнее. — И если ты сейчас ничего не сделаешь, я рожу прямо в этом кресле!

Он вскочил. Сел. Вскочил снова. Посмотрел на меня, на свой блокнот, на дверь.

— Мне нужно… — проговорил он. — Я должен… эльфийка… повитуха… как её зовут?

— Лауриэль, — сказала я. — Её зовут Лауриэль. Мы договаривались. Ты сам с ней договаривался.

— Лауриэль, — повторил он. — Лауриэль. Я побежал.

— Беги, — сказала я.

Он вылетел из холла так, что Жан-Поль, который протирал бокалы за стойкой, едва успел отскочить в сторону, прижимая к груди поднос.

— Молодой человек очень торопится, — заметил скелет.

— У него жена рожает, — объяснила мама, держа меня за руку.

— Ах, — сказал Жан-Поль. — Тогда желаю удачи.

Пухля забеспокоилась, подбежала ко мне, понюхала живот. Потом побежала к корзинке с яйцом, понюхала яйцо, вернулась ко мне, снова к яйцу.

— Всё хорошо, — сказала я. — Скоро у меня родится малыш, а потом и твой детёныш.

Пухля пискнула, села у моих ног и замерла.

Астарот спустился с третьего этажа, услышав шум. Посмотрел на меня, на маму, на Жан-Поля, понял, что происходит, и… чуть не упал в обморок. Его рожки жалобно дрогнули, вязаная шапочка съехала набок, и он схватился за сердце.

— Агафья, — сказал он слабым голосом. — Держи меня за руку, я сейчас упаду!

Агафья тяжело вздохнула и взяла его за руку, а мама тем временем уже вовсю командовала.

— Жан-Поль, подготовь комнату на первом этаже, чтобы хозяйке не подниматься по лестнице. Элеонора, горячую воду, чистые полотенца и всё, что нужно для родов. Грумли, не мешай!

— Я могу приготовить… — начал Грумли, выходя из кухни с поварёшкой в руке.

— Не надо, — отрезала мама. — Сиди и не мешай.

Грумли обиженно сел на стул, положил поварёшку на колени и надулся, но спорить не стал.

За окном, в саду, Тихон Степанович поднял голову, посмотрел в сторону гостиницы, где над крышей кружился целый водоворот магических огоньков — золотых, синих, фиолетовых, — и покачал головой.

— Вечно у них что-то происходит, — сказал он, поднялся с крыльца и пошёл к себе в сторожку.