ГЛАВА 14. Стеша

Людомир примчался через час — запыхавшийся, с растрёпанными волосами, и с таким видом, будто за ним гналась стая голодных волков.

— Она едет! — выпалил он, врываясь в холл. — Лауриэль, я её нашёл! Она будет через полчаса!

Астарот, который всё это время сидел на полу и держал Агафью за руку, побледнел.

— А больно? — спросил он дрожащим голосом. — Ей сейчас больно? Я просто никогда раньше не присутствовал при родах и очень волнуюсь.

— Помолчи, — отрезала Агафья с такой интонацией, что Астарот мгновенно закрыл рот и больше не издал ни звука.

Пухля тем временем носилась вокруг кровати, как угорелая, не зная, куда себя деть и чем помочь. Она подбегала ко мне, обнюхивала, пищала, отбегала к своему детёнышу, возвращалась, снова обнюхивала — и так по кругу, пока кто-то из крыс не догадался притащить корзинку с яйцом и поставить прямо рядом со мной, под бок. Пухля тут же забралась в корзинку, устроилась рядом с яйцом, но глаз с меня не сводила.

Лауриэль приехала через полчаса, как и обещала. Эльфийка была спокойна, вошла в комнату, осмотрела меня, пощупала живот, кивнула.

— Всё хорошо, — сказала она. — Рожать будем здесь.

— А мне можно быть с женой? — спросил Людомир.

— Можно, — ответила Лауриэль. — Тебе и матери роженицы. А вот остальным придётся покинуть помещение. Причём немедленно!

Людомир замолчал, ровно на минуту. А потом всё равно не выдержал и обеспокоенно спросил:

— А я могу чем-то помочь?

— Можешь держать за руку.

Людомир взял меня за руку и больше не задавал вопросов. Он просто сел с самым несчастным видом на стул рядом с кроватью и с надеждой поглядывал на эльфийку.

Мама стояла с другой стороны и осторожно гладила меня по волосам.

— Ты молодец, — сказала она. — Я в тебя верю, моя девочка.

Я хотела ответить, но новая схватка накрыла меня с головой, и я забыла, что хотела сказать. Пухля сидела в корзинке рядом, обняв крылом яйцо, и смотрела на меня фиолетовыми глазами, полными тревоги.

Через три часа всё закончилось.

Три часа, которые растянулись в вечность, и вечность, которая уместилась в эти три часа. Удивительный момент, после которого мой мир изменился навсегда — потому что у меня родилась дочь. Крошечная малютка с пушистыми тёмными волосами и громким голосом, который, казалось, слышала вся гостиница.

— Девочка, — сказала Лауриэль, заворачивая её в мягкую фланелевую пелёнку. — Здоровая, крепкая. Вес триста двести, рост пятьдесят один сантиметр.

Людомир взял дочь на руки — осторожно, будто она была сделана из хрусталя и могла разбиться от одного неловкого движения, — и замер.

— Она… она…

— Очень красивая, — сказала мама, вытирая слёзы.

— Я хотел сказать — она похожа на тебя, Вася, — прошептал Людомир и… заплакал!

Я никогда не видела его плачущим. За всё время, что мы были вместе, он всегда был спокойным и невозмутимым. А теперь стоял посреди комнаты, держал на руках крошечный свёрток, и по его щекам текли слёзы.

— Ты чего? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он. — Просто… от счастья.

Мама отвернулась к окну и тоже вытерла глаза. Пухля, которая всё это время сидела в корзинке, вдруг снова забеспокоилась — заёрзала, запищала, начала крутиться вокруг своего яйца.

— Смотрите! — сказала мама, подходя ближе.

Все повернулись.

Яйцо треснуло — сначала тонкая, едва заметная трещина, потом вторая, третья, и вот уже вся скорлупа пошла паутиной. Из яйца, мокрый и взъерошенный, вылез маленький пушистый комочек с крошечными крылышками, которые были слишком большими для его тела. Он чихнул — и из ноздри вылетела искра, ударила в стену и погасла, оставив после себя маленькое чёрное пятнышко. Пухля тут же принялась вылизывать и согревать малыша.

— Добро пожаловать в наш мир, — сказала я. — Как же тебя назвать? Может, Шустрик?

Пухля подняла голову, посмотрела на меня, потом на малыша, потом снова на меня — и одобрительно заурчала. Шустрик пискнул, чихнул во второй раз — на этот раз без искры, — и зарылся в мамину шерсть.

На следующий день ко мне в спальню выстроилась целая очередь из желающих поздравить. Грумли появился первым. В руках он держал большую коробку, перевязанную синей лентой.

— Что там? — спросила я, осторожно укладывая Стешу в колыбель.

— Детское питание! — торжественно объявил Грумли, открывая коробку и показывая содержимое.

Внутри лежали маленькие баночки с разноцветными крышками — розовые, зелёные, жёлтые, — и на каждой была наклейка с его размашистым почерком.

— Пюре из магических овощей, — пояснил Грумли. — Кабачок с мятой. Тыква с корицей. Морковь с имбирём. Всё натуральное, без консервантов.

— Она пока не ест пюре, Грумли. Ей всего день от роду.

— Ничего, заморозим, — сказал Грумли. — Я рассчитал на год вперёд.

— Спасибо, — сказала я, и он улыбнулся, расправил бороду и вышел, гордый собой.

Магнус появился через час — взлохмаченный, с красными глазами, будто не спал всю ночь, и с пузырьком мутной жидкости в руках. От пузырька исходил слабый зелёный свет, и внутри что-то пузырилось.

— Эликсир здоровья! — объявил он. — Три капли в молоко — и ребёнок будет крепким, как дракон! Ни одна болезнь не возьмёт!

— А побочные эффекты? — спросил Людомир, который сидел рядом и настороженно смотрел на пузырёк.

— Небольшая светящаяся сыпь, — честно сказал Магнус. — Но она проходит через неделю.

— Спасибо, — сказала я. — Мы подумаем.

Крысы притащили крошечный амулет — серебряный кружок на шёлковом шнурке, с выгравированной крысиной мордочкой на обороте. Астарот подарил магический ночник — небольшой хрустальный шар, который светился мягким синим светом, как только кто-то входил в комнату. Элеонора молча положила рядом с колыбелью маленькие вязаные пинетки с ушками и завязками. А Жан-Поль преподнёс серебряную ложечку с вензелями и гравировкой в виде трёх посохов.

Бартоломей, который до этого парил под потолком и делал вид, что не смотрит, наконец снизошёл и спустился ниже.

— Я не готовил подарка, — сказал он, поправляя жабо. — Но я могу читать ребёнку вслух. Классику. Для развития речи.

— Она пока не говорит.

— Ничего, слушать тоже полезно.

— Хорошо, Бартоломей.

Он кивнул, гордо выпрямился и растворился в воздухе.

Пухля и Шустрик спали в обнимку в корзинке у камина. Малыш прижимался к маме, а та заботливо вылизывала его во сне. Шустрик, кстати, уже пытался летать. Пока плохо получалось — он взлетал на полметра, смешно растопырив крылья, и тут же падал на подушку, беспомощно дрыгая лапками. Пухля ловила его в воздухе, ставила на место и строго пищала — мол, маленький ещё, не геройствуй.

Ночью я проснулась от того, что Стеша громко заплакала.

Колыбель стояла рядом с кроватью, и я протянула руку, чтобы укачать её, но вдруг замерла. Над колыбелью, прямо в воздухе, пульсировал фиолетовый огонёк. Маленький, размером с горошину, он висел неподвижно и светился в такт Стешиному плачу — то ярче, то тусклее.

— Людомир! — позвала я шёпотом, боясь пошевелиться.

Он спал, свернувшись на краю кровати, и не слышал. Я потрясла его за плечо.

— Людомир, проснись!

— Что? Что случилось? — он с трудом открыл глаза и не мог понять, что происходит.

— Смотри!

Я показала на огонёк. Людомир проследил взглядом за моей рукой, но ничего не увидел.

— Что?

— Там огонёк! Фиолетовый! Прямо над колыбелью!

— Ничего там нет, — он сел и протёр глаза. — Вася, тебе показалось.

— Я точно его видела!

Он встал, подошёл к колыбели, обошёл вокруг, заглянул под неё. Ничего.

— Чисто, — сказал он. — Никаких огоньков.

— Думаешь, я придумываю?

— Я тебе верю, родная, — он обнял меня. — Но сейчас там ничего нет. Может быть, тебе показалось? Всё-таки роды — это большой стресс для организма. Ты устала.

— Может быть, — нехотя согласилась я.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла в саду. Старом, заброшенном, с высохшим фонтаном в центре и чёрными деревьями, на которых не было листьев. Небо было серым, низким, давящим, и откуда-то доносился детский плач.

Сначала мне показалось, что это плачет Стеша, и я тут же бросилась на звук.

На скамейке, увитой сухим плющом, сидела женщина. Молодая, красивая, с распущенными волосами. Я узнала её.

— Ефросинья? — спросила я, подходя ближе.

Она подняла голову. Глаза её были красными, опухшими, и по щекам текли слёзы.

— Ты пришла, — сказала она.

— Что случилось?

— Анфиса, — прошептала она. — Она предала меня.

— Как?

— Я любила его. Она знала. И всё равно…

Она замолчала, и плач усилился — теперь он шёл откуда-то из-за деревьев, из темноты.

Передо мной появилась другая женщина. Похожая на Ефросинью, но старше, с жёстким взглядом и седыми волосами.

— Ты забрала у меня всё! — прошипела она. — И я заберу у тебя самое дорогое!

Женщина шагнула вперёд, протянула руку, и тьма сгустилась вокруг неё, как плащ. Я хотела закричать, позвать на помощь, но не могла — голос пропал, слова застряли в горле.

Всё исчезло так же внезапно, как и появилось.

Я стояла в пустоте и вдруг услышала голос — тихий и злой.

— Ты думаешь, ты в безопасности? Думаешь, твоя дочь в безопасности?

— Кто ты? — спросила я.

— Ты знаешь, — ответил голос.

— Анфиса?

Я проснулась с криком.

Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Стеша спала в колыбели, тихо посапывая, и не просыпалась. Пухля и Шустрик лежали в корзинке у камина, свернувшись в общий клубок, и тоже спали. В комнате было тихо, спокойно, и только моё дыхание нарушало эту тишину.

Людомир сидел рядом на кровати, держал меня за руку, и лицо у него было встревоженное.

— Тебе что-то приснилось, — сказал он. — Ты кричала во сне. Я не мог тебя разбудить.

— Мне приснился кошмар, — пробормотала я, вытирая пот со лба. — Жуткий сон про Анфису…

Людомир молча меня выслушал, а потом крепко обнял и прижал к себе.

— Я рядом, — сказал он. — Что бы ни случилось, я рядом.

Я кивнула, уткнувшись ему в плечо.

Но страх не уходил. Он сидел где-то глубоко, в самом низу живота, напоминая, что покой — это только лишь иллюзия.