ГЛАВА 16. Неожиданный звонок

Я не заметила, как пролетели три месяца.

Стеша уже не просто лежала в колыбели — она гулила, требовала внимания и смотрела на мир с таким выражением, будто всё вокруг было её личной игрушкой. Людомир наконец перестал паниковать по пустякам и переключился на более конструктивную деятельность: теперь он учил её держать игрушки, переворачиваться на животик и, кажется, уже прикидывал, когда можно начинать учить её читать.

— Нет, ты не так её держишь, — сказала я, глядя, как он пытается поставить Стешу на четвереньки.

— Я перечитал все книги в библиотеке по детскому развитию, — ответил он, не отрываясь от процесса. — Трактат «О воспитании магически одарённых детей», монографию «Первые шаги в магии», даже краткий справочник «Как вырастить лидера». Так что я знаю, как правильно.

— Ты забыл про брошюру «Пеленание для чайников», — сказала я. — Там был важный раздел о том, что младенцев нельзя ставить на четвереньки раньше времени, потому что они начинают командовать родителями.

— Такой брошюры не существует, — нахмурился Людомир.

Стеша посмотрела на отца своими большими глазами, на секунду задумалась, оценивая его старания, и звонко рассмеялась. Людомир, конечно же, тут же растаял, забыл про все трактаты и монографии и просто взял дочку на руки, прижал к себе и улыбнулся.

Шустрик, который теперь бегал так быстро, что его было трудно поймать, носился по гостинице, пытаясь стащить печенье у крыс. Разрушитель временами гонялся за ним с веником, но безуспешно — Шустрик был слишком юрким. Вот и теперь, держа вкусняшку в зубах, он влетел в нашу комнату, прошмыгнул под кроватью, а оттуда юркнул под колыбель, прекрасно понимая, что его там не достанут. Разрушитель остановился на пороге, потряс веником в воздухе, выругался на крысином и ушёл, хлопнув дверью.

Вообще Шустрик приходил к Стеше каждый вечер, сворачивался клубком у неё под боком и засыпал. А когда она плакала — а она плакала часто, — он прижимался к её щеке, обвивал хвостом её ручку и начинал урчать. И Стеша замолкала.

Однажды, когда мы гуляли в саду, Стеша продемонстрировала нам нечто необычное — и я до сих пор не уверена, была ли к этому готова. Мы гуляли с ней по дорожкам, которые расчистил Тихон Степанович, и держала дочку на руках, показывая яблони.

— Смотри, Стеша, это дерево. Оно растёт.

Стеша посмотрела на дерево. Потом на меня. Потом снова на дерево. И вдруг на самой нижней ветке распустился цветок. Он раскрылся на глазах, выбросил лепестки и замер.

— Это что, она сделала? — спросил Людомир, стоявший рядом.

— Больше некому, — ответила я.

Стеша улыбнулась и загулила что-то на своём языке. Цветок, словно услышав её, окрасился в нежно-розовый цвет, а потом и вовсе засветился изнутри.

— Красиво, — сказал Тихон Степанович, подходя к нам с секатором в руках. — Никогда такого не видел. Яблони в моём саду цветут, конечно, но чтобы вот так…

Он аккуратно срезал цветок, стараясь не повредить ветку, и протянул мне. Стеша довольно улыбнулась, и на соседней ветке распустился ещё один цветок.

Лёша последние дни ходил сам не свой — то краснел, то бледнел, то пытался что-то сказать Лилит, но в последний момент замолкал и убегал, оставляя её в недоумении.

— Ты чего? — спросила я его, когда он в сотый раз проходил мимо меня, делая вид, что очень занят чем-то важным.

— Я хочу ей сделать подарок, — выпалил он.

— Лилит?

— А кому ещё? — он оглянулся, понизил голос. — Но я не знаю, что. Я вообще никогда не дарил подарки девушкам. Ну, кроме мамы.

— А что она любит?

— Я… не знаю, — Лёша замялся. — Снимать любит. Блог свой любит, подписчиков.

— Ну так подари ей что-то для съёмок.

— Я могу настроить её камеру, — задумчиво сказал он. — У неё там магическая матрица сбивается — фокус плывёт, свет бликует, цвета иногда глючат.

— И что, получится?

— Конечно! Спасибо, Вась!

Он ушёл в свою комнату, вынес оттуда кучу амулетов, инструментов, увеличительных стёкол и принялся колдовать над камерой Лилит, которую она по его же просьбе оставила на стойке. Лилит сначала не понимала, что происходит, ходила вокруг, пыталась заглянуть ему через плечо, но Лёша загадочно отмахивался и бормотал: «Сюрприз, не подглядывай». А потом увидела результат.

— Оно само фокусируется, — сказала она, щёлкая кадры. — И свет не бликует. Ты как это сделал?

— Да, ерунда, — смущённо ответил Лёша. — Несложно совсем.

— Ты гений! — воскликнула Лилит и поцеловала его в щеку.

Лёша покраснел ещё сильнее и, кажется, забыл, как дышать. Она убежала снимать сад, на ходу что-то крича про идеальный свет, а Лёша стоял посреди холла, прижав руку к щеке, и смотрел ей вслед.

— Ты ей нравишься, — сказала я, подходя ближе.

— Думаешь?

— Конечно! Не робей и попробуй сделать первый шаг!

Я ушла со Стешей на руках, поднялась на второй этаж и уже взялась за дверную ручку, когда обернулась. Лёша стоял внизу, смотрел в сторону сада, куда убежала Лилит, и улыбался.

Мама и Тихон Степанович сидели на крыльце сторожки и пили чай. Закат разливал по небу оранжевые и розовые полосы, а где-то вдалеке кричали птицы.

— Галина Петровна, — сказал он, поставив кружку. — Мне нужно с вами серьёзно поговорить.

Мама отложила вязание и внимательно на него посмотрела.

— Я слушаю.

Он молчал и мялся, подбирая слова.

— Тихон Степанович, — не выдержала мама. — Вы меня пугаете.

— Я не хочу пугать, — сказал он. — Я хочу…

Он замолчал снова, постучал пальцами по колену, посмотрел на небо, на сад, на свои сапоги.

— Галина Петровна, мы люди взрослые, не молодые. Ходить вокруг да около я не умею и не хочу. Скажу прямо.

— Да говорите вы уже!

— Вы мне нравитесь, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Очень нравитесь. С первого дня, как вы пришли в мой сад.

Галина Петровна покраснела.

— Тихон Степанович…

— Не перебивайте, — он поднял руку. — Я предлагаю вам жить вместе. Дом построю какой захотите. С верандой, с печкой, с окнами на сад, чтобы утром просыпаться и видеть яблони. Будем жить. Не мешать молодым, но и не скучать поодиночке.

Галина Петровна молчала. Глаза у неё блестели.

— Вы чего молчите? — спросил он. — Скажите что-нибудь.

— Я не знаю, что сказать, — ответила мама. — Вы меня… огорошили.

— Это плохо?

— Не знаю, — повторила она. — У меня дочь, внучка…

— А у меня сад, — сказал он. — И сердце, которое не камень.

Он встал и опустился перед ней на одно колено. Мама ахнула.

— Тихон Степанович, встаньте сейчас же! — воскликнула Галина Петровна.

Он полез в карман куртки, достал маленькое колечко из светлого дерева, с вырезанными на нём листьями и ягодами.

Галина Петровна смотрела на кольцо. Потом на него. Потом снова на кольцо.

— Вы серьёзно? — спросила она.

— Я никогда не был серьёзнее, — ответил он.

Она протянула руку, и он надел кольцо ей на палец. Оно подошло идеально.

— Ладно, — сказала она. — Уговорили.

— То есть?

— То есть я согласна! — улыбнулась Галина Петровна. — Вставайте уже с колен, простынете!

Из-за куста вылез Шустрик. Он сидел там, видимо, с самого начала разговора, подслушивал, прижав уши, и теперь смотрел на них своими фиолетовыми глазами, что-то прощебетал — одобрительно, кажется, — и убежал в сторону гостиницы.

— Опять подглядывает, — сказала Галина Петровна.

Они стояли так долго — обнявшись, на крыльце старой сторожки, под розовым закатным небом.

В тот же вечер, когда мы пили чай в холле, кристалл связи на стойке засветился ровным золотистым светом.

Людомир коснулся кристалла. В воздухе возникло голографическое окно — мутноватое, с рябью, но знакомые лица узнать можно было. Евгения Аркадьевна с вязанием, Пётр Семёнович с чашкой чая и Степан Ильич, который, кажется, вообще дремал.

— Добрый вечер, — сказала Евгения Аркадьевна. — Василиса, Людомир, у нас к вам официальное предложение.

— Слушаем, — ответила я.

— Совет Миров официально признаёт рождение вашей дочери, Стефании Корольковой-Величковской, — продолжала она. — В связи с этим мы назначаем Обряд Принятия.

— Аналог крестин, — пояснил Пётр Семёнович, отхлебнув чай. — Только магический.

— И обязательный, — добавила Евгения Аркадьевна. — Без него Стеша не сможет быть официальной наследницей гостиницы и не сможет пользоваться родовой магией.

— Она пока и не претендует, — заметила я. — Ей ведь всего три месяца.

— Время летит быстро, — философски заметил Степан Ильич, открывая глаза. — Я помню, как моей внучке было три месяца. А теперь ей триста лет.

— Степан Ильич, не отвлекайтесь, — оборвала его Евгения Аркадьевна. — Итак, Обряд Принятия состоится через три дня в Зале Совета. Ваше присутствие обязательно.

— А что нужно делать? — спросил Людомир.

— Вовремя прибыть, — ответил Пётр Семёнович. — Остальное сделают старейшины. Приготовьте парадные одежды. Только вот крылатого зверя лучше оставить дома.

— Пухля обидится, — заметила я.

— Пухля переживёт, — отрезала старейшина.

Изображение погасло, оставив после себя лёгкое свечение, которое медленно растворилось в воздухе.

— Ну что, — сказала я, повернувшись к Людомиру. — Через три дня мы должны быть в Совете.

Из угла вылетел Шустрик, приземлился Пухле на голову и устроился там, как на насесте. Пухля вздохнула, но скидывать не стала.