ГЛАВА 4. Здравствуй, мама

Утро последнего дня перед отъездом я встретила на кухне.

Не потому, что не спалось — спалось отлично, если не считать того, что Пухля в очередной раз оккупировал мою подушку и развалился на ней звездой. Я просто проснулась рано, когда за окном ещё было темно, и поняла, что лежать без толку.

Людомир спал. Раскинулся, занял три четверти кровати, руку положил мне на подушку — видимо, искал во сне. Я осторожно выскользнула из-под одеяла, нашарила ногами тапки и вышла в коридор. Дверь скрипнула — я замерла. Тишина. Муж даже не пошевелился.

В гостинице было тихо. Только магические часы на стене мерно тикали, отсчитывая время до полудня — часа, когда должен был открыться портал. Где-то в подвале возились крысы — наверное, готовились к моему отъезду по-своему, перетаскивали запасы печенья в надёжное место.

На кухне горел свет.

Грумли стоял у плиты и помешивал что-то в огромном котле. При моём появлении он обернулся, и его борода — заплетённая сегодня в какую-то невероятно сложную косу — качнулась.

— Не спится, хозяйка?

— Не спится, Грумли.

— Понятное дело. — Он снял пробу с ложки, прищурился, добавил щепотку чего-то зелёного. — Перед дорогой всегда не спится. У дварфов, у людей, у эльфов — у всех одна песня.

Он кивнул на стул, и я села. Пухля, который увязался за мной — наверное, почувствовал, что на кухне вкусно пахнет, а может, просто не хотел оставаться в спальне один — вспрыгнул на стол, критически оглядел кастрюли, свернулся клубком и прикрыл глаза. Сделал вид, что дремлет, но подрагивающий нос его выдавал.

— Завтракать будешь? — спросил Грумли, не оборачиваясь.

— Не знаю. Что-то мне не хочется.

— А надо. — Он поставил передо мной тарелку с кашей, посыпанной ягодами.

— Откуда у тебя обычная овсянка? — удивилась я.

— У дварфов есть свои секреты, — Грумли подмигнул. — Ешь, говорю.

Я взяла ложку. Каша была тёплой, мягкой, и — о чудо — от неё не тошнило. Я ела медленно, маленькими ложками, и чувствовала, как уходит утренняя слабость.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил Грумли, поворачиваясь к плите. — Беременные должны есть хорошо. Это я тебе как дварф говорю, у которого восемь сестёр и все с детьми. У нас женщины в положении по три котла съедали. И ничего, рожали здоровых. Иногда даже по двое.

Я поперхнулась.

— Откуда ты…

— Я же сказал: у дварфов свои секреты. — Он отвернулся к плите, но я заметила, как дёрнулись его плечи — смеётся, что ли? — Глаза есть, хозяйка. И нос. Беременная женщина пахнет иначе, даже если сама ещё не знает.

Я доела кашу и сидела, глядя в окно. За стеклом медленно светлело, облака расходились, и где-то в просвете показалось солнце.

Первый раз за несколько дней.

К девяти утра холл был полон.

Астарот, как и обещал, надел парадный халат — бордовый, с золотыми кистями и вышитыми драконами по вороту, который он, по словам Агафьи, хранил для «особо торжественных случаев». Рожки под вязаной шапочкой сегодня были особенно заметны — шапочка съехала набок, и Астарот то и дело поправлял её нервным движением.

— Я волнуюсь, — признался он, когда я подошла.

— Всё будет хорошо.

— А вдруг нет? А вдруг приедет проверка из Ада? А вдруг крысы устроят бунт? А вдруг…

— Астарот! — раздался голос откуда-то сверху.

Мы подняли головы. Агафья Тихоновна парила под потолком, сложив руки на груди. В свете утра она была почти прозрачной — сквозь неё просвечивали балки и люстра, — но голос звучал твёрдо, как у председателя домкома на собрании.

— Ты меня слышишь? Я буду рядом. Всю неделю. Если что — помогу, а если что — позовём Агафью. А если и она не поможет — тогда уж точно ничего не поделаешь, но до этого не дойдёт. Понял?

Астарот кивнул. Его рожки перестали дрожать.

— Понял, — сказал он. — Спасибо, Агафья Тихоновна.

— То-то же, — призрак начала медленно таять в воздухе. — Я в подвале буду, крыс проверю.

Она исчезла, Астарот выдохнул и посмотрел на меня уже спокойнее.

— Я справлюсь, хозяйка.

— Я знаю.

Крысы к этому времени уже выстроились вдоль стены. Разрушитель — в своём неизменном галстуке — стоял впереди и держал в лапках маленький свёрток.

— Это вам, — сказал он, протягивая свёрток мне. — Профсоюз решил собрать для вас дорожный набор. Печенье, сухарики и немного сыра, чтобы не голодали.

Я взяла свёрток и тепло улыбнулась.

— Спасибо, Разрушитель. Передай профсоюзу — я ценю.

— Передам, — крыс важно кивнул, поправил галстук. — Возвращайтесь скорее, хозяйка. Без вас в гостинице... ну, как-то не так.

Я хотела ответить, но в этот момент ко мне подошла Элеонора. Бесшумно, как всегда, — я даже не заметила, как она оказалась рядом.

— Хозяйка, — сказала она тихо. — Можно вас на минуту?

Мы отошли к окну, подальше от всеобщего внимания. За стеклом ветер трепал листву, и старый дуб стоял почти голый.

— Я не буду говорить долго, — начала Элеонора, глядя куда-то в сторону. — Я вообще не привыкла много говорить. Но сейчас скажу, потому что чувствую — вам это нужно.

Она помолчала.

— Вы знаете, сколько я здесь живу?

— Триста лет, — ответила я.

— Триста лет, — повторила она. — За это время я видела много хозяев и много гостей. И много детей, которые рождались в этой гостинице.

Я замерла.

— Детей? Здесь?

— Здесь, — Элеонора кивнула. — Это место странное, но оно любит жизнь. Всегда любило. Не знаю, что вы решили. И не спрашиваю. Я просто хочу сказать: не бойтесь. Всё будет хорошо.

Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Элеонора — молчаливая, вечно недовольная Элеонора, которая ворчит на Грумли, на крыс, на грязные полы и на погоду, — говорила со мной так, будто мы были подругами. Или сёстрами. Или просто двумя женщинами, которые понимают друг друга без лишних слов.

— Спасибо, — сказала я наконец.

Она кивнула, повернулась и пошла к двери. У порога взяла свою швабру, прислонённую к стене, — старенькую, с облупившимся черенком, — и прежде чем скрыться в сумраке коридора, обернулась и подмигнула.

Ровно в полдень мы стояли во дворе.

Портал открылся не сразу. Сначала просто потянуло холодом и появилась маленькая светящаяся точка в воздухе. Потом эта точка начала мерцать, расширяться, и через несколько секунд перед нами висело дрожащее полупрозрачное окно, за которым угадывались очертания комнаты.

Моей комнаты.

Я узнала обои в цветочек, которые клеила ещё с мамой. Узнала старый диван, на котором спала, когда приходила с работы без сил. Узнала подоконник, где стояли засохшие герани — видимо, в квартире никто не появлялся, и бедолаги просто высохли без ухода.

— Это моя квартира, — сказала я Людомиру.

Он молчал. Только взял меня за руку.

Жан-Поль поправил фрак, а Пухля на моём плече прижался к щеке — я чувствовала его тепло и лёгкую дрожь крылышек.

— Идём? — спросил Людомир.

— Идём, — ответила я.

Мы шагнули в портал.

Переход оказался мягче, чем я ожидала — просто шаг, и гравий под ногами сменился потрескавшимся линолеумом, и воздух стал другим, сухим и пыльным, с запахом старой мебели и давно не проветриваемой комнаты. Я стояла в прихожей и смотрела на пустой крючок, где когда-то висело моё пальто, на пустую полку для ключей, на пустой порог, где стояли мои кеды, и ничего не напоминало о том, что я когда-то жила здесь — словно меня вычеркнули, стёрли, забыли.

— Здесь я умерла, — сказала я тихо, и Людомир обнял меня за плечи, не говоря ни слова.

Пухля слетел с плеча, сел на подоконник и уставился в окно, а за окном был обычный московский двор — качели на цепях, песочница с мокрым песком, старушка на лавочке с книгой в мягкой обложке, — и никто не знал, что в квартире на восьмом этаже только что открылся портал между мирами.

Я сделала шаг в комнату, и тут в двери повернулся ключ.

Дверь открылась, и на пороге появилась… мама.

Она была в старой дублёнке, потёртой на локтях, в вязаной шапке с помпоном, который вечно съезжал набок, и в руках держала сумку-тележку, полную продуктов — картошка, яблоки, буханка хлеба торчит сбоку. Она смотрела на меня, и сначала в её глазах было только недоумение, потому что она не понимала, кто стоит перед ней и почему этот кто-то так похож на её мёртвую дочь.

— Вася? — голос у неё севший, будто она не разговаривала несколько дней. — Вася, это ты?

— Мама, — говорю я.

И всё. Больше ничего сказать я не успела, потому что мама уронила сумку и медленно сползла на пол.

Я бросилась к ней. Людомир — за мной.

— Жива, — пробормотал он, щупая пульс. — Просто обморок, всё нормально.

Я села на пол рядом с мамой и взяла её руку — холодную, морщинистую, такую родную.

— Здравствуй, мама, — прошептала я дрожащим голосом. — Я вернулась.

Мама дышала ровно, и её веки дрожали, и я знала, что она скоро откроет глаза. И тогда начнётся разговор, которого я боялась больше всего на свете — разговор о том, где я была, почему молчала и как такое вообще возможно.