Глава 12

В не самой просторной, но уютной кают-компании «Екатерины II» было тесно, а глаза рябило от золота эполетов.

Меня усадили за стол, рядом устроились адмиралы, вице- и контр-адмиралы. Командиры броненосцев, включая нашего хозяина, капитана 1-го ранга Реунова, толпились за высокими спинками стульев, как мичманы-юнцы.

— Ваше Величество, — осторожно закинул удочку Николай Матвеевич Чихачев, — о каком страхе вы говорили в своей речи? На флоте давно отменили телесные наказания. Максимум — это 50 ударов розгами для для штрафованных нижних чинов, но чаще это постановка под ружье, гауптвахта…

— Зубы матросу пересчитать — это для большинства господ офицеров как трубочку покурить, — устало парировал я. — Современный флот требует грамотных матросов, которые приходят к вам с заводов и фабрик. Как вы думаете, будут ли такие люди терпеть зуботычины? И что они в тесных кубриках скажут своим товарищам из деревни? Какая же это семья — вот что спросят и будут отчасти правы. Срочно исправляйте ситуацию, когда матросы и офицеры создают два непримиримых лагеря.

— Неужели революционная зараза снова поднимает голову? — нахмурился адмирал, его суровое лицо с орлиным профилем пробороздили марщины.

— Да! Грядет новая волна ужаса террора. И пропагандисты — о них не забывайте ни на минуту. А еще вражеские шпионы. Морская контрразведка действует спустя рукава. Если и впредь будете ушами хлопать, дождетесь, что у вас прямо на рейде линкор взорвут.

Офицеры побледнели. Им стало ясно, что мой визит — не пафосно-торжественное мероприятие, а то, что в народе называют «снять стружку» или «вставить пистон».

У кого-то в толпе командиров броненосцев сорвалось тихое ругательство — дворянское воспитание не мешало капитанам выражаться как боцманы. А чему удивляться? Традиция! Давным-давно та, чьим именем назван линкор, наслушавшись матерщины от адмирала Чичагова, спокойно сказала: «Продолжайте, пожалуйста, я всё равно не понимаю этих ваших морских терминов». Но судя по реакции, «фитиль» от императора — в этом было что-то новенькое. И это я еще только начал.

— Николай Васильевич, как вы оцениваете боеготовность черноморского флота? — обратился я к Копытову.

Вице-адмирал огладил рукой пышную бороду и ответил уверенно и четко:

— Состав эскадры полностью соответствует нашим стратегическим задачам на Черном море. Имеющихся броненосцев достаточно для ведения эскадренного боя и подавления береговых укреплений. Если же мы замахнемся на десант на Босфоре, то не мешало бы увеличить число транспортных кораблей.

Я поморщился. Русский флаг над святой Софией, эта идея-фикс поколений моряков и славянофилов. Лавры Лазарева, доставившего в Константинополь русский десант в 1833 году, грезы о щите Олега на вратах Царьграда, желание стать хозяином балканского полуострова. Вся эта галиматья отравляла мозги нескольких поколений. А что в итоге? Пшик! В годы Первой мировой войны так и не решились, все откладывали и откладывали. И это в ситуации, когда Англия в теории не должна была препятствовать. А сейчас, когда внешнеполитические риски несоразмерно выше, на кой-черт мечтать о несбыточном? Именно в таком ключе я и высказался. По моему мнению, с Турцией нам было выгоднее дружить, чем воевать.

— Но вы же сами, государь, писали генералу Обручеву: «главная цель России — занятие Константинополя и проливов», — поразился Чихачев.

Вот напасть! Чем крыть?

— Поумнел с той поры! — хмыкнул я как можно увереннее. — И теперь нахожу план быстрого захвата Царьграда силами десанта авантюрой чистой воды. Без контроля Дарданелл с прилегающими территориями такой эксклав под русским флагом продержится недолго. В итоге мы получим войну с Британией — и тем самым сыграем на руку немцам, которые спят и видят нас ослабленными.

Моряки помрачнели. Не имея такой цели, как проливы, черноморский флот выглядел избыточным. Высока вероятность, что его решат сократить.

Я поспешил их успокоить:

— Однако перед Россией стоят серьёзные угрозы, которые потребуют ваших усилий и максимальной осторожности. Наш флот нуждается в постоянной модернизации. У нас нет времени на ошибки, у нас нет права на беспечность. Уже сегодня мы столкнулись с проблемами на Дальнем Востоке. Японцы зарятся на Корею, а мы бездействуем.

— Ваше Величество! — возмутился Чихачев. — Мы же передали вам документы о немедленной отправке средиземноморской эскадры на Дальний Восток, чтобы усилить наши силы. Назначили ее командиром контр-адмирала Макарова. Такой демарш должен отрезвить самураев.

Я мысленно чертыхнулся. Так и неразобранные портфели документов в моем кабинете! Один из них был от морского министерства.

— У вас есть с собой копия доклада? Давайте сюда, я подпишу. Промедление смерти подобно.

Адъютанты Чихачева засуетились. Нужные бумаги были найдены и подписаны.

— Возвращаемся к проблемам развития флота. Как вы понимаете, сейчас мы наиболее уязвимы на Дальнем Востоке. Усиление тихоокеанской эскадры средиземноморской — это временная мера. Японская морская программа — вот чего следует опасаться.

К сожалению, большинство офицеров, судя по их скептическим взглядам, не разделяли опасений о грядущем столкновении с Японией на море. Кроме того, существовала и другая проблема.

— Государь, у нас нет мощностей для кораблестроения во Владивостоке, — раскрыл секрет полишинеля Чихачев. — И нет возможности сделать что-то серьезное в ближайшее десятилетие.

Я задумался. У меня было что предложить, но проблема заключалась в том, что на переломе столетий произойдет качественный рывок в судостроении — появятся не только дредноуты, но и новые типы торпедоносцев, не говоря уже о подводных лодках.

— Что у нас с миноносками? С торпедными аппаратами?

Чихачев замялся. Похоже, все обстояло не слава богу.

— Мы имеем много паровых миноносцев, но большая их часть оборудована установками для метательных мин.

Метательных? Я не ослышался? Как же все запущено! Да еще паровики! Использование этих кораблей во время русско-японской войны оказалось столь неэффективно, что их строительство повсеместно свернули.

— Подводные лодки? Что с ними? Кажется, мы чуть ли не первыми добились успехов в этом вопросе.

И снова Чихачев попал в неловкое положение оправдывающегося. Он переглянулся с подчиненными и меланхолично ответил:

— Мне нечем вас порадовать, государь. Механические субмарины списаны как утратившие боевое значение. Их создатель инженер Джевецкий уехал в Париж. Французы проявили интерес к его минному аппарату.

Поляк Джевецкий? Память Александра помогла мне вспомнить забавный эпизод. Еще в бытность цесаревичем, тот присутствовал на испытании первой подлодки на Серебряном озере в Гатчине. Хитрый инженер, показав свое изобретение, выбрался на свежий воздух и вручил Минни букет орхидей со словами: «Дар Нептуна вашему величеству!»

Выходит, он и с торпедами экспериментировал. И, как обычно бывало в нашем несчастном отечестве, лучшие российские умы отправляются за границу, а мы потом покупаем собственные же изобретения.

— То есть никаких работ в этом направлении не ведется?

— Нет, — признал Чихачев с покаянным видом.

Я почти поверил насчет его раскаяния, но все же добавил, чтоб потом хвостом не крутили:

— Немедленно начинайте. Возвращайте всеми правдами-неправдами Джевецкого, создавайте собственную школу. Внимательно следите за мировыми новинками, особенно за экспериментами с минными катерами, оснащенными двигателями внутреннего сгорания, и дизель-электрическими подводными лодками.

Мои слова вызвали у капитанов броненосцев пораженный возглас. Старшие офицеры застыли с каменными лицами. А ведь это именно они и их коллеги из Адмиралтейств-совета, ретрограды, кому по старости лет ничего не нужно, прощелкают клювом важнейшие изменения в мировом судостроении. И бросятся выправлять положение, обнаружив, что на Дальнем Востоке все плохо, что мы уступаем японцам. И что придумают? Начнут срочно покупать за границей все перспективное, но будет поздно. Воистину пока гром не грянет, мужик не перекрестится. А ведь все подготовить заранее не так уж и сложно.

— Ваши указания будут исполнены, Ваше Величество, — с натянутой улыбкой заявил Чихачев.

Наверное, он решил, что мне пришла в голову очередная блажь. Будет исполнено, как же, держи карман шире. Все замылят на бесконечных совещаниях.

А что скажете на такое?

— Удивлю вас еще больше. Раз мы не можем быстро усилить эскадру на Дальнем Востоке, есть смысл создать там «москитный флот» из торпедоносцев. Разработать тактику его действий. И напугать японцев нашими возможностями атаковать их еще и с помощью подводных лодок. Причем не только в прибрежных водах, но и в открытом море — вот где особенно окажутся эффективны торпедоносцы, как подводные, так и надводные. Если они не смогут подобраться к линкорам, что им помешает уничтожить японский торговый флот? Долго ли продержатся островитяне, лишенные внешней торговли?

— Вы настолько, государь, верите в возможности торпед? — вот теперь Чихачева проняло. Углядел-таки здравое зерно в моих рассуждениях. — Не слышал, чтобы их ставили на подводные аппараты.

Эх вы, флотоводцы! Почему своим умом до этого не дошли? Какая жалость, что в моем распоряжении оказалось так мало времени. Уверен: копни я поглубже, и вылезут вопиющие недостатки в оперативном командовании.

Уже начал раздражаться. Поэтому высказался напористо:

— Не только верю, но и настоятельно советую заняться проработкой вопросов противоторпедной защиты кораблей и рейдов. И организацией серьезного патрулирования военных гаваней. Чтобы не получилось, что под вашим носом противник мин накидает.

Замолчал, утер пот с лица.

— Может, воды? — участливо предложил Михаил Алексеевич Реунов. — Или чего покрепче? У нас, конечно, такой братины, как на «Синопе», нету, но чем богаты, тем и рады.

— Ах вы хитрецы! — засмеялся я, а за мной и остальные офицеры, сообразившие, что накачка подходит к концу.

Реунов намекнул на прошлогоднюю историю, когда царь провел три дня на борту броненосца «Синоп». Дело было так. Командир корабля отказался пить, сославшись на то, что не употребляет алкоголь. Александр III со смехом сказал: «Если командир не пьёт, подарю в кают-компанию братину — пусть офицеры выпьют!» Сказано — сделано. Когда царю показали проект братины-ендовы вместимостью с ведро, он приказал сделать её «на три» — по числу дней, проведенных на борту.

Я не стал обещать «екатерининцам» такого подарка. Чувствовал себя уже на последнем издыхании. Попил воды, начал прощаться. И понял, что снова серьезно переоценил свои силы. Броненосец покидал в полуобморочном состоянии.

Густой оранжевый закат, раскрасивший небо в умопомрачительные, но тревожные краски — вот и все, что помнил. Ни как оказался снова на «Тамаре», ни как добрался до Ливадии — ничего. Провал.

В сознание возвращался урывками. Более-менее пришел в чувство 17-го октября. Даже смог встать с постели.

Это был особый день — день чудесного спасения царской семьи в 1888 году. Его повсеместно отмечали торжественным традиционным молебном. Вся Россия соберется в церквах и будет возносить молитвы за мое выздоровление.

Последние бюллетени, публикуемые уже десять дней в газетах, ничего хорошего не пророчили. Пульс, давление, состояние тела, легких, сердца внушали все больше и больше опасений. Страна замерла в ожидании смертельной развязки.

Весь мир замер. В Ялте пришвартовалась яхта какой-то немки, и туда регулярно шастал доктор Лейден. Докладывал. Об этом мне со смехом поведали Вельяминов с Черевиным.

— Пусть шастает. Мой пульс превратился в фактор мировой политики. Вильгельму не терпится дождаться смерти русского императора, который одной лишь своей фигурой внушает ему трепет.

— А помните, Ваше Величество, — попытался меня развеселить генерал-адъютант, — как вы австрияков в дрожь вогнали?

— Расскажите же, ваше превосходительство, — попросил доктор, массируя мне ноги, чтобы разогнать отек.

— Они что-то бубнили о наших маневрах вблизи от границы, пугали, что подтянут корпуса. А Государь взял вилку, скрутил ее узлом и бросил на тарелку послу. «Вот что я с ними сделаю!» — сказал как отрезал.

— И что в ответ?

— Съели, не подавились. — рассмеялся Черевин. — Начхать на них!

— Помогите мне одеться и дойти до церкви. И не спорьте, — я властным движением руки остановил собравшегося возразить Вельяминова.

Пока меня одевали, Черевин мялся на пороге уборной, явно желая предупредить о чем-то.

— Ну же, Петр, вываливай, что тебя гложет.

— Иоанн Кронштадтский приехал. Какие будут указания?

Я замер. Эта встреча в мои планы не входила. Что если будущий святой раскусит во мне самозванца? Может, лучше уклониться? Настоящий Александр относился к отцу Иоанну с подозрением, считал, что тот ищет дешевой популярности. Весьма скептически оценивал ажиотаж вокруг персоны пастыря — всех этих паломников, толпы нищих, ходивших за ним по пятам, экзальтированных дамочек, вплоть до великих княгинь. Если откажусь с ним встречаться, это воспримут нормально.

А если он тот самый гость, о котором предупреждала Айбике?

Так ничего и не решив, пошел, поддерживаемый конвойцами под руки, в Крестовоздвиженскую церковь. Отеки ног настолько увеличились, что каждый шаг давался с трудом. И все же отстоял молебен, исповедовался у местного священника.

Отец Иоанн был рядом, в храме, но подходить не спешил. Его открытое и ясное бородатое лицо, весь его благообразный, даже жизнерадостный облик с зачесанными на прямой пробор волосами, очень располагали.

— Отец Иоанн, приблизьтесь, — решился я.

Он подошел со смиренным и предупредительным видом.

— Разреши причастить тебя, государь, Святых тайн.

Я согласился. Мне хватило одного взгляда на его доверчивые, ласковые глаза, чтобы унять тревогу.

По завершению обряда удалился во Дворец. Там меня ждал парадный обед в кругу самых близких. Старец явно хотел поговорить или даже попытаться помочь. Но я решил: позже. Его время придет позже. Недолго уже осталось…

Через несколько дней мне стало значительно хуже. Агония приближалась.

Даже удивлен, что я все-таки выдержал и, не помышляя о самоубийстве, достойно прожил последний месяц в теле Александра III.

Возможно, помогла караимка, облегчив страдания.

Или все от того, что я не курил до последней минуты, как делал настоящий Александр, не обращая внимания на скапливающуюся в легких кровь.

Или просто потому, что боролся. Не падал духом и хотел успеть принести как можно больше пользы стране.

Но роковой час был все ближе и ближе.

24 октября со мной случился обморок. Прямо в кабинете, в момент, когда подписывал последние документы Общества военно-технического прогресса имени императора Александра III и записку для Ники, чтобы никогда не позволял генералу Алексею Николаевичу Куропаткину командовать армией.

Очнулся в своей постели.

— Какое сегодня число? — спросил у тут же склонившегося надо мной Вельяминова.

— 25 октября. Вы сутки не приходили в сознание. Стонали.

Все тело затопила боль, воздуха не хватало, даже кислородная подушка не помогала. Но нашел в себе силы позвать жену, детей и братьев с невестками.

Они пришли. Плакали. Встали на колени.

Я, запинаясь, прочитал молитву «верую Господи и исповедую».

— Причастие, — попросил, едва справляясь с одышкой.

Прибежавший отец Янышев совершил обряд.

— Ники, будь сильным, — вырвалось у меня. — Когда придет время, не вздумай довести дело до войны с Германией.

Николай вздрогнул. Прижал ладони к опухшему лицу. Ничего не ответил. К нему подошли Сергей и Владимир. Обняли.

Минни повалилась на пол в глубоком обмороке. Ее унесли в соседнюю комнату. Сын зашелся в глубоком рыдании. Вслед за ним зарыдали и остальные дети.

— Позовите отца Иоанна.

Старец явился. Помазал меня елеем из лампадки.

— Прости, царь, — сказал прощаясь.

— Задержитесь, — позвал я слабым голосом. — Все остальные покиньте комнату.

Меня послушались.

— Разреши мне помочь, — вымолвил старец.

Я промолчал. Чем тут уже поможешь…

Иоанн Кронштадтский положил обе руки на мою голову. Я ровным счетом ничего не ощутил. Терзающая меня боль мешала не только думать, но даже слышать. Священник тихо молился, но слов разобрать я не мог. С трудом выговорил, когда он умолк:

— Отец Иоанн! Я не питаю надежд, что ваши молитвы об исцелении способны мне помочь. Другого жду. Скажите, вы можете прозреть будущее?

Старый пастырь ответил не сразу, словно колебался, можно ли быть со мной честным.

— Иногда случаются странные ведения… — осторожно сказал отец Иоанн, не отпуская моей головы, и вновь замолчал.

Внезапно я понял, что боль отступила настолько, что наступила ясность мыслей. Не стал задаваться вопросом, послужили ли руки отца Иоанна целебным бальзамом или организм подарил мне передышку в последние минуты. Думалось об ином.

Грань жизни. Уже третья по счету. Мне дано дотронуться до нее, услышать ее биение, почувствовать ее вкус, запомнить недоступное всем людям на свете. Даже могу предположить, что меня ждет за ней, и потому не испытываю страха перед смертью. Но не могу предвидеть, что оставлю после себя. В 1894-м году.

Это было мучительно. Столько всего сделать и не знать, как отзовется мое слово и дело, сказанное и совершенное за короткий месяц. Удалось ли мне спасти Россию от страшного? Хотя бы защитить царскую семью?

Да, есть надежда, что Ходынки не будет. И есть все основания полагать, что вычеркнул немку Аликс из русской истории — к ее счастью вообще-то! Быть может, избежим несчастной русско-японской. Или она закончится с куда более лучшим результатом. Все может быть. Как плохое, так и хорошее.

— Иногда меня посещало откровение, с которым нельзя ни с кем поделиться, — раздался над головой шепот отца Иоанна. — Но вам на смертном одре расскажу. Видел, что отцы церкви объявят вашего сына Николая страстотерпцем. Мучеником, пострадавшим не за свои поступки, а за то, кем он был. Это казалось мне настолько невозможным, что приходилось бороться с самим собой. Я не понимал, как можно наказать царя за то, что он царь? Кто может совершить подобное богохульство с Помазанником божьим? Еще видел кресты, падающие с церквей. Все это было как-то связано…

— И⁈ — простонал я.

— Последние недели эти видения отступили. Кресты вернулись на место, — как-то растерянно выговорил отец Иоанн. — И ваш сын… Я не вижу его больше в числе канонизированных.

Да!

Да, да, да!

Волна радости затопила меня, отгоняя боль и даря улыбку на лице. Теперь я был готов уйти. И долго мне ждать не пришлось.