Глава 13
Запахи вернулись!
Я снова ощущал целую палитру ароматов, и это было — замечательно. Боже, мой, как мало нужно человеку для счастья…
Еще не открыл глаза, а уже понял, что прекрасно себя чувствую. Больше нет прогрессирующего нефрита, нет сердечной недостаточности и всего остального букета болезней.
Дышится легко, кашель больше не рвет легкие и боль не раздирает тело.
И самое главное — тело-то новое, здоровое! Я теперь, получается, Александр Второй, если верны мои расчеты.
Наслаждаясь вернувшейся способностью, принюхался, чтобы уловить оттенки. Пахло чуть-чуть газом, чуть-чуть свечным духом, чуть-чуть духами с нежными нотками бергамота, лаванды, жасмина.
Но сильнее всего я чувствовал запах молодого женского тела, горячего, разомлевшего ото сна. Пряный аромат свежести, мускуса и фертильности. Возбуждающий.
Это было странно. Молодая женщина в постели императора?
Осторожно приоткрыл глаза и скосил их вбок. Однако же шалун Его Величество! Седина в бороду, бес в ребро.
Ему, то есть мне, должно быть за шестьдесят, а под боком, спрятав за рассыпанными каштановыми волосами лицо без морщин, с чистой кожей цвета слоновой кости, пристроилась особа лет тридцати, не больше. Ого, какая носатая. Про таких говорят, когда хотят выразиться тактично: «у нее нос характерной формы».
Боясь пошевелиться, чтобы не разбудить даму, я украдкой оглядел комнату, в которой оказался.
Полумрак. Тонкая щель в шторах светилась тусклым серебром пасмурного утра. Газовый рожок на стене, пляшущее пламя. Лампадка у иконы. Дворцовые интерьеры, высокие потолки, много золота, картин и эстампов в богатых рамах. Широкая кровать, мягкая перина, нежное белье.
Скорее всего, я в Зимнем дворце. Или в Царскосельском Александровском. Хотя… Я плохо помнил, где любил проживать настоящий Александр II.
Кстати, а я точно он? Не помешало бы проверить.
Рука вынырнула из-под одеяла и ухватилась за подбородок. Бритый. Слева и справа густые бакенбарды, над губой усы. Все верно. Пышные баки — это Александр Второй, Освободитель. Образец для подражания гвардейцами. И мишень для террористов. Веселые деньки меня ждут, если на дворе февраль 1881-го года.
Любопытно, кто же эта молодая дама… Фаворитка? Явно же не жена. Или…
Додумать не успел. Женщина, делившая со мной постель, проснулась. Она распахнула голубые глаза, лучащиеся любовью.
— Мунечка, ты проснулся? — с легкой хрипотцой спросила она, отводя от лица прядку волос.
Доступ к памяти Александра еще не открылся. Я слегка запаниковал, не понимая, как себя вести. Попытался повторить трюк, который помог в случае с Минни. Постарался подумать о неизвестной женщине с любовью и нежностью. Не получилось. Ни думать, ни вызвать в себе ощущение желания. Слишком мало информации.
— Какой сегодня день? — выдавил вопрос незнакомым голосом с легкой картавостью.
— Среда, — последовал ответ на французском.
— А число?
— Двадцать восьмое, — в ответе слышалось удивление. — Январь, — уточнила женщина и потянулась, чтобы меня поцеловать.
Я вздрогнул. Чуть отстранился.
Лицо незнакомки приняло немного глупое выражение. Тонкие губы обиженно поджались.
— Ты разлюбил свою Дусю?
Ее рука решительно скользнула под одеяло и устремилась к моему паху.
Тело отреагировало на это движение с неожиданной страстью. И память Александра начала приоткрываться. Женщина победно засмеялась, а я замер в легком обалдении — слишком все оказалось неожиданным.
Катя. Екатерина Михайловна Долгорукова. Давняя любовница, а с прошлого года морганатическая жена императора и светлейшая княгиня Юрьевская. Или дуся, как любил называть ее Александр Николаевич. Именно так, с маленькой буквы.
О, какие глубины мне открылись в отношениях этой парочки!
Император был влюблен без памяти. Пылал страстью, как юнец. Несмотря на разницу в возрасте. Несмотря на то, что этот роман длился долгие годы и принес четырех детей, один из которых умер. Царь не охладел ни через полгода, ни через долгие четырнадцать лет. Незатухающий вулкан чувств!
Он всегда хотел эту женщину. Настолько, что готов был уступать ей во всем. Настолько, что совершил святотатство и, наплевав на все, прервал недолгий траур по почившей жене, тайно сочетался с Катей браком. Настолько, что очень быстро перестал хранить секрет этого мезальянса, принялся знакомить с ней семью, ближайших сановников, конвой и слуг, а теперь и двор. Наплевав с высокой колокольни на ярость сыновей и их жен, на злую молву петербургского света, на осуждение европейских монархов.
Все могут короли, но только не жениться по любви? Три раза ха-ха! Так и объяснил своему другу графу Адельбергу, пытавшемуся не допустить этого брака.
Признаться, я моментально переоценил личность Александра Освободителя. Про него говорили, что он слабый монарх, что легко поддавался влияниям. Возможно, внешне все так и выглядело, но не в случае с дусей.
И возможно, не только с ней. Взять то же освобождение крестьян. Был бы он на самом деле слаб, смог бы продавить столь неотложное, необходимое, но столь же невозможное дело, с точки зрения опоры самодержавия, дворянства? Продавил. И не только это. Многое. То, что получило название «великие реформы».
Так, стоп! Отвлекся я.
Итак, сегодня 28 января. Я в Зимнем дворце. Год пока не уточнил, но наверняка одна тысяча восемьсот восемьдесят первый. И наверняка у меня снова в запасе только месяц.
До 1-го марта, до страшного дня покушения, остается ровно тридцать дней и…
Додумать я не успел. Катя вознамерилась мною овладеть и действовала более чем решительно. И мое тело на этот раз с пылом отозвалось. И не только потому, что оно принадлежало Александру, мужчине с горячим темпераментом, не взирая на возраст. А потому, что я и сам не камень. Как давно у меня не было женщины!
Сплетение горячих тел. Ласки рук, ускоряющиеся, бесстыдные. Жаркое дыхание. Стоны. Пот на лбу. Учащенное дыхание…
Я отвалился от Кати, ощущая, как пульсирует каждая клеточка тела. И чувствуя прилив нежности к этой женщине, подарившей мне свое тело, великолепно сохранившееся после четырех родов. И легкую неловкость, ибо дар этот был предназначен не совсем мне.
— Когда ты добьешься, наконец, от князя Голицына отправки специалиста в Москву? — вдруг спокойно спросила раскрасневшаяся жена.
О чем она?
Я покопался в памяти Александра и тут же получил ответ.
Речь шла немного-немало о поисках в московских архивах информации о коронации императрицы Екатерины I.
Катя, недавно ставшая княгиней Юрьевской, желала пойти по уже проторенному пути, воспользовавшись прецедентом венчания на царство простой прачки или кем там была последняя жена Петра I. Ее не смущало, что за полтора века процедуры усложнились, формализовались до последней запятой. Ее довод был простым как яйцо: император всероссийский есть самодержавный монарх, обладающий неограниченной властью, а значит, его личные распоряжения главнее действующих законов.
— Катя… — начал я, но был сразу прерван. Решительно.
— Сколько на воскресных семейных обедах мне придется сидеть между князем Ольденбургским и герцогом Лейхтенбергским, а не рядом с тобой как законной жене?
— Эээ…
— Ты обещал! — дуся приподнялась в постели и подбоченилась, на лицо опустилась капризная маска.
— В ближайшее воскресенье ты сядешь рядом, — попытался выкрутиться, плохо понимая все последствия такого шага.
— Этого мало! — отрезала Катя. — Что с поисками в архивах?
Похоже, она считала, что я полностью в ее руках. Император-каблук — в этом было что-то неслыханное.
Я почувствовал, что его это мучило: не только мнение близких о его жалкой роли, но и резкое неприятие семьей скороспелого морганатического брака, предательства памяти первой жены. И одновременно он все прощал своей дусе, называл ее шалуньей. Она и вправду многое сделала, чтобы царю, имевшему сотни слуг-бездельников, жилось комфортнее и легче. И Александр II это очень ценил — обычную женскую заботу. Теплая грелка, смена походной кровати в кабинете на более удобную, вовремя поданное лекарство от астмы, закрытая форточка, чтобы не просквозило, — все это его наполняло тихой радостью. Непривычной, но столь желанной в его-то годы, когда особенно начинаешь ценить такие житейские знаки внимания. Никто другой этого не понимал. Даже вопросом таким не задавался.
— Тертий Иванович Филиппов, товарищ Государственного контролера, — ответил я Кате, наконец-то выудив нужную информацию из закоулков памяти. — Он поедет. На днях.
— Почему он?
Этот тон, напор, почти допрос вдруг начал меня раздражать. А еще этот нос! Что в ней такого красивого? Глаза хороши, да. И волосы. И овал лица. Но в целом — на любителя.
— Потому что он крупный специалист в церковных вопросах, — пояснил я, пользуясь знаниями настоящего Александра. — И хватит об этом.
Жена тонко уловила мое недовольство. Изобразила вселенскую грусть, но тут же атаковала с другого фланга.
— Хочу, чтобы мы сегодня сфотографировались с детьми. Ты наденешь синюю венгерку со шнурами, которая так тебе идет. Только нужно немного привести в порядок усы и бакенбарды. Выглядит несколько неряшливо. Скажи Степану, чтобы постарался.
Степан Иванович Подтягин — это камердинер комнат Его Величества, мой личный старый слуга. Выбился из конюхов. Знал меня как облупленного. И это тоже проблема. Как и жена. В случае с Александром III-м некоторые странности моего поведения можно было легко списать на болезнь. Сейчас — не получится. Если члены семьи, придворные и министры, заметив во мне перемену, объяснят ее сложностями с легализацией положения светлейшей княгини Юрьевской, то с Подтягиным и женой такой номер не пройдет. Появятся ненужные вопросы. Я ведь даже как любовник, наверняка, сегодня вел себя иначе. Сердце женщины не обманешь. Точно возникнут сомнения. Степан промолчит, но дуся…
Заметив мое замешательство и истолковав его по-своему, Катя быстро встала с постели. Накинула на мятую ночную рубашку плотный халат. Громко позвала:
— Гога! Гога!
Дверь в спальню распахнулась, и в комнату ворвался маленький мальчишка в темно-синей черкеске. Даже с маленьким кинжалом. Пацан лет десяти, если не меньше. Очень шустрый. Он сразу сиганул в нашу постель, взгромоздился на меня и ухватил за бакенбарды.
— Гога! — строго окликнула его Катя. — Твой отец — император!
«Сын, Георгий», — догадался я.
В памяти Александра тут же нашлось объяснение этой сцены. Старшие сыновья выросли в полной изоляции от родителей и в строгости, общение с ними сводилось к кратковременным взаимным визитам, и царю не удалось в полной мере вкусить всех радостей отцовства. В новой семье все строилось на иных началах. Включая вот такие обнимашки и игры.
— Не ругайся, — я мужественно терпел трепку. — Ему простительна такая очаровательная фамильярность. Узнаю в нем себя, он в точности, как я сам в детстве.
Кажется, с ответом угадал. Княгиня победно засмеялась. Ловкая, однако, дамочка. Немного секса, давление и тут же, чтобы не перестараться, призыв сына, чтобы разрядить обстановку. Или чтобы нанести новый удар?
— Гога, поздоровался с отцом и хватит. У него важная встреча. Вашей с сестрами прогулки по залам дворца сегодня не будет.
Я удивленно посмотрел на жену.
— Ты забыл? — заметив мою реакцию, она многозначительно вздернула брови. — Лорис-Меликов. Важный доклад. Мы же вчера говорили.
В ее тоне мне послышалось нечто большее, чем выполнение добровольно взятых на себя обязательств секретаря. Протекция? Она покровительствует всесильному министру внутренних дел, вчерашнему диктатору, а сегодня — по сути премьер-министру? Ловкий армянин, если все так. Проныра.
— Ты задержался дольше обычного в моей спальне, — она немного запунцовела. — Уже десятый час. Я прикажу, пока ты одеваешься, подать тебе завтрак в кабинет. Сэндвичи, как ты любишь. Сказать, чтобы икры принесли?
Сэндвичи? Икра? Рот наполнился слюной. Я так давно не чувствовал вкуса еды, что почти задрожал от предвкушения.
— Икра обязательно. И холодной севрюжины с хреном! — улыбнулся я и столкнулся со слегка удивленным взглядом.
Плевать! Я бы и пива выпил. Безумно захотелось пенного. Прямо с утра. Уже забыл, каково оно на вкус. Настоящий Александр употреблял не больше бокала, и то в обед, а не на завтрак. Так что ничего слишком уж необычного, кроме времени. Но об этом попрошу Степана.
Аккуратно снял с себя ребенка. Встал. Чмокнул в щечку дусю и уверенным шагом направился к двери, за которой прятался лифт в гардеробную. Можно было воспользоваться винтовой лестницей, соединяющей третий и второй этажи, и спуститься прямо в кабинет, но не расхаживать же по Зимнему в ночной рубашке.
Степан меня уже ждал. В длинной узкой комнате со сплошными стенами из шкафов справа и слева. На простой открытой вешалке висело несколько николаевских шинелей с пелеринами. А в шкафах — почти одни мундиры. Александр, настоящий мундироман, боготворил военную форму, дома, в России, носил только ее, цивильное же позволял себе за границей.
Сквозь высокое арочное окно струился зимний солнечный свет. В его лучах на фоне внутреннего двора Зимнего неторопливо плавали пылинки. Степан взбивал пену в тазике. Опасная бритва уже была подготовлена.
Ни слова не говоря, я уселся в кресло. Откинул немного голову назад. Закрыл глаза. По подбородку скользнула мягкая кисточка. Потом пришел черед бритвы. Слуга сопел и старался. Мешать ему не стоило, чревато порезами.
Когда он закончил и вытер мне лицо, последовал вопрос:
— Какой мундир?
— Синюю венгерку, — тут же ответил я домашней заготовкой от дуси.
Подтягин не удивился и сноровисто начал наряжать меня в повседневный мундир лейб-гвардии гусарского Его величества полка. Не столь нарядный и дорогой, как строевой доломан с филиграновыми шнурами. Но тоже не дешевый.
Все эти нюансы я подчерпнул из наконец-то окончательно проснувшейся блестящей памяти Александра II. Она хранила множество мелочей военной экипировки, амуниции, вплоть до несущественных деталей формы. Не самая нужная информация, как по мне, избыточная. Зачем, к примеру, мне знать, точное место ношения лядунки с револьверными пулями, положенной по традиции гусарам?
Справедливости ради, мундир смотрелся на нем, то есть на мне, безупречно. Я с удовольствием осмотрел себя в большом ростовом зеркале. Поправил золотой свитский аксельбант. И попытался придать лицу торжественно-величественный вид. Получилось не очень. С возрастом черты лица царя приобрели вялость, малую выразительность, а напыщенный вид никак не назовешь одухотворенным.
— Степан, принеси мне в кабинет бутылку пива.
Слуга тихо крякнул, но ничего не сказал.
Я покинул гардеробную. Вышел в Темный коридор, освещенный светом газовых рожков. Дежуривший гвардеец в форме дворцового гренадера, в огромной меховой шапке при виде меня вытянулся, щелкнул каблуками, взял на караул, вздернув винтовку «на плечо».
Дошел до дверей кабинета. Распахнул дверь, сделал шаг в комнату. И замер от восторга.
Это помещение я знал хорошо. Вернее то, во что оно превратилось позже, при советской власти. В практически безликое, с голыми колоннами. Правда, с оригинальной стеклянной люстрой и элементами зеленого с золотом орнамента на потолке. Такой ее видел раньше. Теперь же…
Теплый, уютный кабинет, очень домашний, вплоть до узкой кровати с высокими изголовьем и изножьем, в алькове за колоннами, драпированными тяжелыми темно-зелеными портьерами. Такого же цвета были шторы на окнах и ковер на полу. И множество портретов, больших и маленьких — на стенах, дверях, даже на столе.
Один из них принадлежал покойной жене, Марии Александровне. Она, казалось, смотрела с легкой грустью и укоризной. Заслуженной.
Но Александр с ее чувствами не считался. Поселил над ее комнатами фаворитку, и ей пришлось слушать топот ножек чужих детей от собственного мужа.
И к Кате с детьми он первым делом побежал, когда год назад Степан Халтурин взорвал в подвале пуд динамита. Императрица уже была неизлечимо больна, а на первом этаже кричали раненые солдаты-финляндцы, ведь взрыв случился именно под кордегардией. Тогда погибли одиннадцать человек. Но император понесся на третий этаж и пропадал там несколько часов…
Мысли о не самом достойном поведении царя вытеснил вид подноса с бутербродами. Увы, без мяса — сегодня же среда, а по средам и пятницам даже в мясоед положено избегать скоромной пищи. Но и с семгой отлично пошло, я наслаждался возвращением вкуса.
А когда Степан принес бутылку пива, когда налил и на тонких стенках стеклянного сосуда выступили капельки, а пышная пена оседлала бокал… Я с трудом удержался, чтобы не выпить все залпом прямо при слуге.
Сдержался.
И выпил не торопясь, наслаждаясь каждым глотком, когда Подтягин ушел. «Баварское» от Калинкинского пивоваренного и медоваренного товарищества, поставщика Императорского двора. Очень достойное, на мой взгляд.
Утолив голод и допив пиво, изучил бумаги на столе. И сразу на глаза попался конверт с письмом на имя цесаревича. Открыл.
«Саша! Государственные процентные бумаги, опись которых при сем прилагается, помещенные от моего имени министром двора в Государственный банк 5 сентября 1880 года, в сумме три миллиона триста две тысячи девятьсот семьдесят рублей, есть собственность моей жены, Ее светлости, светлейшей княгини Екатерины Михайловны Юрьевской, урожденной Долгорукой, и наших детей. Ей одной я даю право распоряжаться этим капиталом при моей жизни и после моей смерти. Александр. Ливадия, 11 сентября 1880 года».
Этот документ мне о многом сказал. Не только о всепоглощающей любви и заботе о новой жене и ее детях. Но и о том, что настоящий Александр жил в постоянном предвосхищении смерти.
Его память хранила и недоумение от того, зачем на него начали покушаться с таким упорством. На него — того, кто открыл двери всем тем юношам и девушкам, которые составили партию революционеров.
И тщательно подавляемое чувство страха — было и это. Помазанник божий создан из плоти и крови, и ничто человеческое ему не чуждо.
А еще в нем жила вера в Михаила Тариэловича Лорис-Меликова, в его твердую руку, способную навести порядок. Александр на него надеялся как на последнюю соломинку. Целый план себе придумал. Мол, доведу либеральные реформы до конца и передам успокоенную страну в руки сыну, а сам заживу частной жизнью с обожаемой княгиней в Крыму (именно потому и была строчка насчет «распоряжения капиталом при моей жизни»).
Зря надеялся. Подвел его министр, проглядел террористов. И сейчас мне предстояло посмотреть ему в глаза. Послушать, что скажет. И решить, что сказать самому, насколько открыть карты.
— Прибыл его высокопревосходительство генерал от кавалерии граф Лорис-Меликов, — доложил дежурный офицер.
— Проси!
В дверь проник угрюмый двухметровой мужчина с типично кавказской внешностью — длинный нос, глаза с поволокой. Пышные бакенбарды и высокий лоб придавали его узкому лицу представительность. Вид не солдафона, но мыслителя, государственного деятеля, хотя военный мундир с боевыми наградами сидел на нем как влитой.
— Счастлив видеть ваше императорское величество!
Безукоризненные манеры и русская речь без малейшего акцента говорили в его пользу, как о человеке, много над собой работавшим. А еще он был храбрым солдатом и ловким интриганом — сочетание взрывоопасное и чреватое тем, что в ответственный момент можно перепутать, где хитрить, а где смелость проявлять.
Я вышел ему навстречу, предварительно накинув на поднос с объедками белоснежную салфетку.
Генерал наклонился и поцеловал меня в плечо.
— Садись, — указал ему на кресло, а сам вернулся за свое. — Слушаю.
Лорис-Меликов вытащил из-под мышки папку. Раскрыл.
— Сегодня, Государь, почитаю своим долгом доложить следующее. Задача меня как министра внутренних дел не сводилась лишь к преследованию вредных течений и упрочению правительственной власти. Но главным образом — к удовлетворению законных потребностей и нужд населения.
У меня слегка дернулась бровь от столь неожиданного начала, но Лорис не заметил. Он продолжил, глядя в текст:
— Постепенное возвращение государственной жизни к правильному ее течению удовлетворяет в значительной степени внутренним стремлениям благомыслящей части общества и укрепляет временно поколебленное доверие к силе и прочности правительственной власти…
За тяжелом казенным слогом я еле разобрал нескрываемый оптимизм в оценке момента. Лорис начал перечислять мероприятия правительства по восстановлению доверия между властью и обществом — от упразднения III Отделения до возвышения роли земств.
И аккуратненько так подводил к мысли, что настал момент сделать новые либеральные шаги. Я же все ломал голову, с чего он взял, что наступило «умиротворение умов». Не выдержал и, прервав, спросил в лоб.
Министр не растерялся.
— Одиннадцать месяцев не было ни одного террористического акта.
— Так уж и не было.
— Нет, Государь!
— Тогда поясни, что за бомбу вы нашли на железнодорожных путях, когда я возвращался из Крыма? Почему были предприняты такие беспрецедентные меры безопасности, чтобы я со своей семьей мог добраться от вокзала до Дворца? Конвой такой, будто парад репетировали. Ответь мне, Михаил Тариэлович, почему?
Граф замер, не в силах найти правильный ответ.
— Ваше императорское величество! Вся страна так воодушевлена славными победами храбрейшего генерала Скобелева в туркменских оазисах…
— Скобелев храбрец каких поискать и большой молодец. Вопрос не о нем, а о тебе. О том, почему ты решил, что я тоже пребываю на вершине счастья и наступил удобный момент, чтобы подсунуть мне доклад с проектом конституции?
— Я? Да никогда! Какая конституция? Об этом будут думать наши дети, а то и внуки.
— Михаил Тариэлович! Остановись. Просто послушай меня.
Министр с трудом взял себя в руки, изобразил глубочайшее внимание.
— Меня убьют ровно через месяц, — прямо сказал я.
Лорис-Меликов замер с выпученными глазами и открытым ртом.
