Глава 14
Теперь, когда я «предвижу будущее», смерть Александра II не так уж и неизбежна. Бомбистов-террористов можем задержать превентивно. А если неумолимый ход истории сделает выверт, чтоб замочить меня в нужное время каким-то другим способом… Тоже что-нибудь придумаю, чтоб поостеречься.
Как вариант, могу скрыться на это время в Царском селе, плотно окружив его войсками, и пару-тройку месяцев носа за ограду не высовывать. Или уехать за границу. Или сидеть безвылазно в Зимнем, а не носиться каждое воскресенье на развод караулов в Михайловском манеже. Вариантов избежать роковой встречи имеется множество.
Я для себя уже все решил: народовольцы хотят меня убить — значит, нужно ударить на опережение. Чтобы жить дальше, не оглядываясь. И выправлять в России то, что мне окажется по силам.
Именно для этого и прервал Лорис-Меликова, жестко сбив намеченный им ритм беседы.
Он уронил на колени папку с докладом, вцепился двумя руками в голубую ленту ордена Андрея Первозванного, словно я собирался прямо сейчас лишить его высшей государственной награды. Непроизвольно облизав высохшие губы, граф спросил с искренней тревогой:
— Откуда такие сведения, Ваше Величество? Можно ли им доверять? Какая-то анонимка? Доброжелатель из-за границы?
Я усмехнулся, откинулся на спинку кресла и, хитро прищурившись, добил министра окончательно:
— Могу и место назвать, где все должно случиться.
Михаил Тариэлович перестал терзать ленту и снова взял в руки папку. Закрыл ее, сообразив, что доклад откладывается. Приготовился слушать.
У меня был план, сметанный на живую нитку. Составил его еще в тяжелом октябре 1894-го, когда медленно умирал. Не факт, что все продумал, но решил пока ему следовать — пункт за пунктом. Вместо того, чтобы назвать Екатерининский канал, я отделался общим замечанием, выдержав паузу, чтобы собеседник проникся:
— Покушение намечено совершить здесь, в Петербурге.
Даже этого оказалось достаточно. Глаза Лорис-Меликов забегали. Ему казалось, что под ногами разверзлась яма и сейчас может последовать предложение уйти в отставку. Какой из него глава МВД, если царь уверен, что его не могут защитить? Тем более прямо в столице.
В отчаянии граф вцепился в свои щекобарды, сведя их в подобие бороды. Одной рукой, не двумя. Вторая продолжала сжимать папку.
— Давай ее сюда, — милостиво предложил я, желая, чтоб министр все-таки настроился на рабочую волну. — Мне нужна специальная группа сыщиков и следователей, которых я намерен наделить особыми полномочиями. Никому не подконтрольная группа. Даже тебе. Абсолютная секретность. Кого порекомендуешь?
Министр отдал мне папку и завис.
Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. Он был настроен на блестящую аудиенцию, на принятие царем новой программы реформ, а тут такое — есть от чего закружиться голове. Пришлось его подтолкнуть, немного покопавшись в воспоминаниях настоящего Александра.
— Помню, был в петербургской прокуратуре толковый малый. Тот, кто без бумажки целый час мне докладывал суть дела о взрыве в Зимнем дворце…
— А, вы о Плеве… — Лорис оживился. — Вячеслав Константинович по-прежнему работает в Петербургской судебной палате.
— Чин?
— Статский советник. Бесспорно очень одаренный молодой человек. Лошадиная работоспособность.
— Сколько ему лет?
— Тридцать пять или около того, если мне не изменяет память.
— Значит, Плеве, — задумчиво протянул я. — Но он не сыщик, ему нужен профессионал агентурной работы. Есть кто на примете?
Ответ я знал, но мне хотелось, чтобы Лорис-Меликов сам предложил нужного человека.
— У генерал-майора Федорова, градоначальника Петербурга, сложилась крепкая команда сыскарей. Есть успехи. Раскрыты важные конспиративные квартиры, и вы, государь, по этому поводу начертали «Браво!» на моей всеподданейшей записке. Ранее был пойман Михайлов, ключевая фигура подполья, главарь этой банды. К сожалению, от показаний он отказался. Зато список Гольденберга, убийцы князя Кропоткина, позволил нам установить весь расклад. Я уже имел счастие вам докладывать. Сто сорок три имени и характеристики на каждого!
— Разве все из этого списка арестованы? Желябов, Перовская, Кибальчич?
— Ищем… — только и смог ответить Лорис.
Я поднял указательный палец и покачал им из стороны в сторону.
Михаил Тариэлович застыл, не отрываясь следя за моим предостерегающим жестом. На высоком лбу, на самой границе зачесанной набок челки, заблестели крошечные капельки пота. Кабинет натопили от души, но жарко министру стало по другой причине.
Мой палец изменил траекторию, поплыл в сторону и указал на стеклянный колпак, под которым хранился двуствольный пистолет. Он стоял на полке между казачьими киверами Николая I и покойного цесаревича Николая Александровича.
— Что это?
— Пистолет Каракозова, — севшим голосом ответил Лорис.
— Нет! Это напоминание о том, что моя жизнь зависит от простых людей, а не от столичных жандармов и полиции. Не они меня спасли, а Осип Комиссаров, ученик шляпного мастера, он отвел руку убийцы.
Я немного лукавил, если честно, и граф это знал. В апреле 1866-го у ограды Летнего сада в меня попытался выстрелить Каракозов, но промахнулся. Официальная версия — ему помешал Комиссаров. Как оно было на самом деле, сказать трудно — толчея, суета, никто толком ничего не понял. Но выдать крестьянина Осипа за спасителя царя — это был безошибочный пропагандистский ход. Правда, «спасителя» потом превратили в беспробудного пьяницу, но это уже другая история. А пистолет Каракозова с одним заряженным стволом, из которого так и не последовал выстрел, теперь «украшал» мой стол.
Лорис-Меликов хлопал глазами в полном замешательстве, не зная, что сказать. Перед ним сидел совершенно другой человек, не «европеец». Лишенный прежней обходительности, когда спокоен, и не крикливый, когда раздражен. Это министра сбивало. Пришлось прийти ему на помощь.
— Судейкин. Знаешь такого?
Михаил Тариэлович выдохнул. Он наконец догадался, куда я клоню.
— Отличный сыщик. Можно сказать, от бога. Характеризуется с самой положительной стороны. На его счету полный разгром киевской группы террористов. За него хлопочет военный прокурор генерал Стрельников, предлагает перевести майора в Петербург.
— Где он сейчас?
— Так в столице! Знакомится с агентурным отделом. И с будущим начальством. Вопрос с ним еще не решен. Директор Департамента полиции пока отложил перевод.
— Очень удачно совпало. Я хочу прямо сегодня с ним познакомиться. В присутствии Плеве. Ты можешь все устроить?
В глазах Лориса-Меликова появилось понимание. Он заставил себя собраться, показав высший пилотаж бюрократа:
— Ваше Величество! Вы сказали о секретной группе сыщиков и следователей. Не все так просто. В рамках какой структуры ее создавать? Из каких источников финансировать? Как избежать столкновений силовых ведомств, дублирования их работы? Только представьте ситуацию: две параллельные группы ведут разработку одной квартиры…
— Как два кавалера, ангажирующих на балу одну даму? — рассмеялся я.
— У кавалеров обычно в карманах нет револьверов, а тут и до стрельбы друг в друга может дойти. Я упорно пытался убрать нечто похожее, когда сводил вместе жандармов и полицейских в один Департамент. Хватало прецедентов… Нужно найти какое-то изящное решение.
— Отвечаю по порядку. Финансирование — из моих личных средств. Руководителям группы — самые широкие полномочия. В случае конфликта интересов у них абсолютный приоритет. Отчитываться они будут непосредственно передо мной. Как их легализовать — это твоя забота. Есть идеи?
Министр надолго задумался.
Я же принялся нетерпеливо барабанить пальцами по столу, чувствуя, как внутри нарастает злость. Ох уж эта российская бюрократия! Она по замыслу ее создателей должна упорядочить хаос нашей жизни, а вместо этого выродилась в нечто мертвящее, лишенное творческой искры. Лишь денежное подношение помогало закрутиться ржавым колесам. Или пинок царский, животворящий. С последним, кстати, не все так гладко, как с взятками. Вот и думай, кто главнее — я или бабло, которое, как известно, побеждает зло?
— Дворцовая городовая стража, — родил наконец идею Лорис.
Я удивленно дернул бакенбардами. Что за зверь такой? Времени копаться в памяти Александра не было, спросил напрямую:
— Поясни свою мысль.
— Существует готовая структура. С мая прошлого года возглавляет ее дворцовый полицмейстер подполковник Струков. Сейчас она выполняет контрольно-постовые функции. Но короткий период времени, когда ею командовал полковник Федоров, витала мысль о создании собственной дворцовый сыщицкой службы. Секретная часть.
— Федоров… Почему его убрали? Он, кажется, сумел навести порядок с охраной Зимнего и других резиденций.
— С дворцовым комендантом не сработался. Слишком много власти пытался себе забрать. Если вы, государь, хотите группу своих агентов, то лучше ничего не придумать. Реформируем дворцовую городскую стражу в дворцовую полицию, наделим ее агентов высшим приоритетом…
— Ширинкин!
Лорис-Меликов осекся. Снова его черные выразительные глаза кавказца приобрели несколько туповатое выражение. Он явно не поспевал за полетом моих идей.
Ему помог собраться с мыслями неожиданно напавший на меня сухой кашель курильщика. Настоящему Александру давно пора было завязать с сигарами и кальяном. К последнему он пристрастился во время пребывания на Кавказе. И к персидскому табаку, которого за год употребляли более ста килограммов.
— Жандармский подполковник Ширинкин, — повторил я, когда справился с кашлем. — Хочу видеть его во главе объединенной службы охраны всей императорской фамилии. Путь он создает Дворцовую полицию. Заодно и прикроет группу филеров Судейкина.
— Евгения Никифоровича Ширинкина знаю, Ваше Величество. Толковый офицер. Вижу, все уже решено, и мне остается лишь образцово исполнить все ваши предначертания.
Я поморщился от такой велеречивости. И продолжил давить:
— Ширинкина тоже хочу видеть сегодня. Займись прямо сейчас. Сколько займет времени всех вызвать?
— После вашего завтрака, государь, все будут во дворце.
Второй завтрак в эту эпоху заменял обед. Этот царский завтрак — процедура полуофициальная. На него обычно приглашались министры, которые накануне делали доклады, чтобы после продолжить обмен мнениями за столом. Настоящий Александр этого не любил, но был вынужден подчиняться правилам двора. Лорис-Меликов наверняка ждал приглашения.
— Ты пока займись вызовом нужных мне людей, а я пока ознакомлюсь с докладом, — кивнул на папку, и граф буквально расцвел на глазах. — Обсудим его за завтраком. Нет возражений?
— Как я могу, государь? — он прижал руки к груди.
— Действуй!
— Слушаюсь!
— А что Петербург, Михаил Тариэлович? — спросил я, когда Лорис-Меликов уже встал с кресла, понемногу возвращая себе невозмутимый вид.
Не зная, как поступить — то ли сесть обратно, то ли отвечать стоя — он замялся. В который уже раз за сегодняшнюю аудиенцию.
— Танцуют, — наконец нашелся с ответом. — Мясоед, балы, визиты. Невест присматривают. Состояния проигрывают. И…
Лорис выпрямился, демонстрируя безукоризненную выправку, и замолчал.
— Что ж ты язык проглотил? Говори все, как есть. Порицают меня, да?
Густые бакенбарды качнулись, как мясистые листья тропического дерева под порывом ветра.
— Порицают, Ваше Величество! — неожиданно громко, во всю мощь своих легких выдал Лорис-Меликов.
Столько сдерживал свой голос командирский, а тут прорвалось. Растерялся, вот и полезло естественное, привычное, на плацах отточенное, да в салонах питерских обузданное, спрятанное. Доканал я Лориса, как есть доканал. Выдержал сложные зигзаги нашей беседы, а от простого вопроса поплыл. Или я что-то не понимаю, и вопрос оказался совсем не так прост?
— Имею честь доложить, — снова тихим голосом принялся наушничать Лорис, — что некоторые персоны позволяют себе подлинную дерзость.
— Ну-ка присядь, — заинтересовался я. — Это ты о ком?
Лорис осторожно устроил свое длинное сухопарое тело в кресле.
— Ходят разговоры, что вы желаете сделать своим наследником князя Георгия.
— Что за чушь? Это ни в какие ворота не лезет!
— И тем не менее. Даже ваш указ от 5 декабря прошлого года не унял злые языки.
Я хмыкнул. В этом указе специально была помещена ссылка на 14 статью Основных Государственных законов, которая гласила: «Дети, происшедшие от брачного союза лица императорской фамилии с лицом, не имеющим соответственного достоинства, на наследование престола права не имеют». Александр не стал делать акцент на том, что его дети от Юрьевской, в том числе Георгий, были рождены в то время, когда он был женат на другой женщине. То есть были классическими бастардами царской крови. Это и так было всем понятно.
— То есть они не угомонились?
Под этими «они» подразумевалось петербургское сановное «болото», и Лорис-Меликов меня понял.
— Увы, нет. Более того, перехвачена переписка обер-прокурора Победоносцева с фрейлиной Тютчевой. С бывшей фрейлиной, — уточнил.
— И что пишут? — спросил я почти насмешливо.
— Константин Петрович изволил нелицеприятно отозваться о заключенном браке, обозвал его беззаконным. Дословно он выразился так, цитирую по памяти: «Творец этого положения, по-видимому, утратил уже способность сознавать всю его безнравственность, ложь и безобразие. Ему, вероятно, кажется легко свести в одном гнезде и законную свою семью, и незаконную».
— Даже так? — нахмурился я. — А что Тютчева?
— Ее ответ из Москвы был еще более наглым. Она написала, что ушла из Дворца, чтобы не надавать пощечин ее светлости. Ее возмущает в частности, что княгиня Юрьевская ведет себя с вами именно как жена с мужем, да еще в присутствии посторонних, чего никогда не позволяла себе императрица Мария Александровна.
— Интересно девки пляшут… — я оборвал себя на полуслове, сообразив, что поговорка совсем из другой эпохи. — Тютчева дура, да бог ей судья. А вот Победоносцев — это уже другой коленкор.
— Увы, государь, перлюстрированная частная переписка не сможет стать уликой в суде. Нечем нам прихватить за жабры этого фарисея. Хотя на лицо оскорбление августейшего монарха.
Мне тут же все стало ясно.
Лорис-Меликов, сознавая, что Победоносцев грудью встанет против эмвэдешного проекта либеральных реформ, сейчас закручивает интригу, чтобы свалить противника. Хочет его дискредитировать, вызвав во мне ярость.
— Что ж ты, Михаил Тариэлович, своими руками лисицу в курятник запустил? — намекнул я на ключевую роль Лорис-Меликова в назначении Победоносцева обер-прокурором Синода.
Более того, он еще и ввел его в состав Верховной Распорядительной комиссии, в этот орган кратковременной диктатуры, просуществовавший полгода после теракта Халтурина, напугавшего всех до колик. Хотел потрафить Цесаревичу, чьим учителем был Победоносцев, а получил самого опасного противника. На всякого хитреца довольно простоты — это как раз про Лориса-Меликова.
Он потупился после моих слов, не зная, что ответить.
— Вот здесь, — я похлопал рукой по папке, — спрятана бомба. Способная поставить на уши весь реакционный лагерь. Параллельно высший свет, весьма влиятельные персоны и их жены, возмущены подробностями моей частной жизни. Как ты считаешь, не может так статься, что петербургская камарилья сольется в объятьях с террористами?
— В объятьях? Немыслимо! — граф не выдержал, сунул руку в карман форменных брюк, вытащил платок и протер лоб. — Сама мысль о таком союзе кажется мне противоестественной.
Эх, Лорис, Лорис! Вроде умным себя считаешь, а не понял главного. Твоя реформа, то есть шаг к конституции, одинаково неприемлема и для крайне правых, и для крайне левых. Для последних — особенно! Дадим зачатки парламентаризма, и опора революционного подполья посыплется, как песчаная горка. Что касается наших консерваторов, то они панически боятся лишиться своего места на вершине власти. Их вопли насчет моей супруги — не более чем отражение страха больших перемен. Но говорить об этом пока погожу, сперва почитаю, что ты накалякал в своем докладе.
— Я не утверждаю, что сильные мира сего начнут пихать в руки террористов револьверы и бомбы, — сказал я. — Все проще. Преступление бездействием — такое допускаешь?
— Но я же хозяин в МВД! И самый ваш верный слуга! — возопил Лорис-Меликов, снова теряя над собой контроль.
— Так уверен в своих подчиненных? — прищурившись, спросил я.
— Почти, — честно признался Лорис. — Моя правая рука, генерал Черевин, человек, близкий к Цесаревичу.
Прозвучавшее было близко к клятвопреступлению. Наследнику престола присягали точно также, как императору. В словах министра можно было прочесть намек, что реакционный лагерь сплачивается вокруг Александра Александровича. Против меня, царствующего монарха.
Что, впрочем, так и есть, как показали будущие события, после смерти Александра.
А кто виноват?
Лорис-Меликов собственной персоной! Пытался угодить и вашим, и нашим. Именно по его настоянию мой старший сын уже участвовал в политической жизни страны. И готовился. Вынашивал планы все перекрутить.
Не просчитал его Михаил Тариэлович. Слишком зазвездился. Очень ему хотелось нравится наследнику, подвел его кавказский менталитет. Или самонадеянность.
Но Лорис прав в одном. Черевин — креатура Цесаревича. Как ни пытался его расколоть в 1894-м, он ни намеком не дал мне понять, что имел какое-то отношение к покушению 1-го марта. Что отнюдь не означает, что такого не было. Все крайне подозрительно.
Снова развилка. Доклад можно положить под сукно. Можно и княгиню Юрьевскую вывести из-под огня общественной критики, на время убрав с авансцены, то бишь из Зимнего дворца. Но это все полумеры. Не этого хочу.
Нужно провести чистку правого лагеря, этих замшелых пней, никак не желавших понять, что николаевские времена давно прошли. Их неприятие социального прогресса превратились в оковы на ногах страны, готовой к рывку. Пусть высунутся, пусть покажут свое гнусное мурло. Сколько их? Несколько тысяч неприкасаемых? Я вам покажу неприкосновенность…
Я почувствовал, что меня занесло. Чтобы успокоиться, начал изучать предметы на столе, и взгляд замер на странной серебряной фигурке маленькой птички с несоразмерно длинным клювом. Эта-то здесь зачем?
Память Александра преподнесла неожиданный ответ. С помощью этого клюва распрямлялся заточенный конец птичьего пера для письма. Вот же анахронизм! Ведь в богатом чернильном приборе присутствуют нормальные ручки-самописки. Но нет, прогресс прогрессом, а до сих пор принято важнейшие документы подписывать именно гусиным пером.
Символично! Россия словно оказалась на перепутье, решала, каким пером писать свою историю — старым или новым. Куда ей двинуться — топтаться на месте или, вооружившись плодами современного прогресса, рвануть вперед. Мне стало интересно, какой конкретно план предложил Лорис-Меликов. Взгляд уперся в папку.
— Михаил Тариэлович!
— Слушаю!
— Ступай и обеспечь мне явку названных лиц. А я пока почитаю, что вы там напридумывали.
Министр поднялся, тщетно пытаясь скрыть свое разочарование. Не такого он от меня ждал. И две его «гранаты», заброшенные против Победоносцева и Черевина, не сработали. И с докладом все непонятно.
— Не прощаемся, — обнадежил его.
Дождался ухода министра, взял папку в руки и понял, что нужно прилечь. Устал. Немного вымотал меня этот разговор.
Узкая постель, спрятанная за колоннами в алькове. Не на ней ли настоящий Александр отдал богу душу в страшных муках?
«Наплевать!» — одернул себя. — Все это игра воображения. Не будет никакой смерти на этой кровати из-за страшных ран. Все порешаем'.
С этой мыслью я решительно завалился на койку, застонавшую под моим весом.
И столь же решительно раскрыл папку. Как судья перед оглашением приговора.