Глава 15
Папка с докладом Лорис-Меликова полетела на пол.
Я отбросил ее с таким раздражением, словно в руки попался не судьбоносный документ, а грязный пасквиль, от которого волосы дыбом и горечь во рту.
Отчего все так возбудились? Какая конституция? Ничего близкого в докладе не содержалось. Тяжеловесный слог документа, через который мне пришлось прорубаться, как через джунгли с мачете, — это половина беды. Куда хуже блеклая мертвенность изложенных идей, помноженная на страх перед реакцией высшей бюрократии на любые перемены. И на боязнь быть заподозренным в посягательстве на принципы самодержавия.
Лорис-Меликов предлагал всего лишь экспертные советы, если пользоваться привычными мне терминами. Никаких прав эти советы, названные в докладе «подготовительными комиссиями», не имели. Лишь выработка рекомендаций. Далее их должны были рассмотреть на заседаниях «общей комиссии», составленной из наиболее авторитетных членов «подготовительных». Принимать или не принимать эти «рекомендации» — на усмотрение царя. Захочет — одобрит, не захочет — «проект» полетит в корзину.
В чем здесь крамола, мне, человеку XXI века, было совершенно непонятно. Разве что в самой идее привлечь общественных представителей к предварительной разработке новых реформ. И не по указке начальства, а через выборы — в губернских земствах и крупных городах. Так это посягательство не на права императора как на высшую законодательную инстанцию, а на монополию карьерной бюрократии. Если все так, то стоит задуматься, во что же выродилось российское самодержавие — в диктатуру чиновничества?
Уверен, что наибольшее сопротивление вызовет идея назначать самых достойных в Государственный Совет. Туда попадали за выслугу лет и за особые отличия перед царем и отечеством. А тут какие-то выбранные обществом персоны…
Я с кряхтением встал с кровати. Видимо, нервное напряжение вдарило по телу, отозвалось в мышцах. Затекли поясница и шея. Пришлось немного повращать корпус, покрутить головой, чтобы разогнать кровь. Эту ерунду, конечно, не сравнить с теми проблемами, что я терпел в предыдущем теле. Однако о любом организме надо заботиться. Особенно если в нынешнем я решил задержаться подольше. Надо будет подыскать хорошего массажиста.
Подошел к окну.
За снежной завесой тусклой золотой точкой проглядывал кораблик на Адмиралтейской игле. Знакомый до мелочей сквер с фонтаном перед Дворцовым проездом отсутствовал. Вместо него я видел большой пустой плац, по которому ветер с Невы гнал поземку. Депрессивный вид, в унисон с моими мыслями.
Первое радостное возбуждение от здорового тела и простых человеческих радостей сдуло, как снег с облучка. Порадовала лишь пролетевшая в сторону моста нарядная тройка с ярко раскрашенным открытым экипажем на полозьях.
Мне безумно захотелось также прокатиться на санях — чтобы метель в лицо, а в ушах свист ветра и колокольцев малиновый звон. Какая русская душа устоит?
Но пока не судьба. Мой удел — мышкой сидеть за толстыми стенами и молиться, чтобы охрана не сплоховала. На мгновение меня накрыл приступ печали. Что за горький удел выпал на мою долю? То арестант в Ипатьевском доме, то прикованный к постели умирающий, а теперь — добровольный затворник…
Тяжело вздохнув, я отвернулся от окна. Вернулся в альков. Подобрал с ковра папку. Перенес ее на стол. Усевшись в кресло, снова открыл доклад и, вооружившись карандашом, принялся работать.
Подчеркивал непонятные места, ставил, где нужно, знак вопроса (и первым напротив пункта о Госсовете), но пометок избегал. Мне не нравился весь доклад в целом.
Настоящий Александр якобы воскликнул, услышав предложения Лорис-Меликова: «Да это же Генеральные штаты!».
Чушь собачья! Французские генеральные штаты собирались прежде всего для принятия бюджета. Об этом в докладе ни слова.
«Комиссии» — административно-хозяйственная и финансовая — должны были, по мысли МВД, обсуждать реформу местного самоуправления, законопроекты о крестьянстве, податной вопрос, паспортную систему и прочее, что предложит министр финансов. Одним словом, ничего принципиально судьбоносного. И вот на тебе — зародыш конституции, от чего министр открещивался самым категорическим образом: «для России немыслима никакая организация народного представительства в формах, заимствованных с Запада; формы эти не только чужды русскому народу, но могли бы даже поколебать все основные его политические воззрения и внести в них полную смуту, последствия коей трудно и предвидеть».
Может, врет? Юлит?
Что ж, попробую прояснить позиции за завтраком.
Он начался ровно в 13−00.
Первая часть состояла из фуршета. В нем приняли участие только мужчины — я, Лорис-Меликов и приглашенный к столу дежурный флигель-адъютант.
Дамы — княгиня Юрьевская и ее компаньонка мадемуазель Варвара Игнатьевна Шебеко — к закускам не притронулись и терпеливо ждали мужчин, болтая о своем, о девичьем.
Варвара — или, как мы называли ее в своем кругу, Вава — считалась общим другом семьи. Она стала крестной наших детей, присутствовала в числе немногих при венчании Александра II и Долгоруковой. Ясное дело, что без протекции Кати шансов попасть в Зимний у Вавы не было никаких. Родственница по жене брата, она ловко воспользовалась открывшейся возможностью и вскоре стала для Кати незаменимой.
Под ногами вертелся еще один член семьи — мой пес, здоровенный ньюфаундленд по кличке Милорд, нахально выпрашивающий подачки. Самый первый Милорд, черный английский сеттер, покоился на кладбище в Царском селе, умерев от тоски по хозяину, уехавшему на выставку в Париж. Александр так был к нему привязан, что всех своих собак после сеттера называл Милордом и старался с ними не расставаться. Этот ньюф даже побывал на русско-турецкой войне.
На столах у одной стены стояли мармиты с блюдами, их подогревали спиртовые горелки. У другой стены на больших серебряных подносах были разложены многочисленные закуски — холодные и горячие. Икра, балыки, селедка, канапе, холодная осетрина с хреном, драгомировская каша. Последняя меня особо поразила — этакий купол из слоев грибов и гречневой каши, политый сверху грибным же соусом на сливках. Еще и горячая ветчина, и сосиски в томате. Похоже, не так уж был строг настоящий Александр в религиозных запретах.
Каждый присутствующий накладывал себе закуски самостоятельно. И сам себе наливал по желанию вино или водку. Я выпил рюмку «смирновской», смел несколько канапе, отдал должное драгомировской каше. Хороша!
Утолив первый голод, уселись за стол, сервированный красивым фарфором, серебром и хрусталем. Начались перемены горячих блюд, подаваемых официантами. Всего их было пять. Гороховый суп-пюре, сочный пирог с рыбой и визигой, стерлядь «кольчиком», томленая в шампанском, лимонах и травах, ячменная каша, овощи на тарелках в форме четверти луны.
Я наворачивал за милую душу. Катя зыркала на меня с удивлением — Александр всегда был очень умерен в еде. Что ж поделать, ничего с собой поделать не мог. Соскучился по нормальной пище.
Все было вкусно, кроме соуса, поданного к пирогу. Его явно испортил разогрев на горелке.
Память Александра подсказала мне странную деталь. Он не любил завтракать в одной и той же столовой, и поэтому блюда, вместо того, чтобы подавать прямо с кухни, заранее приносили в выбранную для приема пищи комнату и грели в ущерб качеству. Видите ли, бегать с тарелками лакеям далеко. Пожалуй, нужно прекратить эту чехарду и поговорить с Сашей Адлербергом. Он министр двора, кухня — его епархия. Пусть приструнит команду поваров и официантов, много воли себе взяли.
За едой было не принято говорить о делах, потому я подождал когда добрались до фруктов, и лишь тогда завел разговор по поводу доклада. Лорис-Меликов тем временем сменил кислое выражение лица, с которым покинул мой кабинет, на добродушно-сибаритское.
— В чем цель предлагаемых изменений, если двумя словами? — доброжелательно осведомился я у министра.
— Моя первостепенная задача — наладить диалог с обществом, — так разъяснил свою позицию Лорис-Меликов. — Сила не в силе, государь, сила в любви.
На его сентенцию я отреагировал жестко:
— Полагаю, твоим надеждам, Михаил Тариэлович, не суждено сбыться. Не выйдет у правительства любви с либералами. Они снова будут разочарованы, начнут требовать больше. Чтоб все как за границей. Мало им взятой в кредит у Запада крамолы — им трибуну подавай. Чтобы с нее перед всей Россией красоваться. Хотя как средство выпустить пар эта мера сойдет. Да только ты на нее замахнуться оказался не готов.
Лорис-Меликов уставился в меня, словно привидение за столом увидел. Министр даже вилку отложил, так и не попробовав облюбованную грушу из царской оранжереи.
— А скажи-ка мне, Михаил Тариэлович, как думаешь: если твой доклад вынести на обсуждение главных наших политиков, какая судьба его ждет? Официант, налей мне немного десертного токайского.
Мимо правого плеча проплыла пузатая бутылка. Золотистый напиток наполнил бокал с высокими стенками. Я уловил сладкий аромат заизюмленного винограда.
Лорис скосил почему-то глаза на светлейшую княгиню и уверенно ответил:
— Коли узнают они, что вы относитесь с одобрением к моему докладу, примут без возражений.
— Уверен?
— Да! Предлагаю созвать секретное совещание под руководством цесаревича. После утверждения им доклада — в новой редакции или с небольшими поправками — можно вынести на Совет министров. Ну а там как Бог даст! Хоть и нет у нас одномыслящего министерства, но против вашей воли никто не решится возразить.
Я пригубил вина, различил тонкие оттенки меда, сухофруктов и абрикоса. Токайское было любимым вином настоящего Александра, и я нашел, что его выбор полностью поддерживаю.
В отличие от отношения к министру внутренних дел. Здесь мы явно расходились.
Хитер Лорис-Меликов. Он, с одной стороны, играл на страхе перед террористами, а с другой — на беспрекословном подчинении монарху. Всё просчитал. Всё — кроме моей смерти, которую он не смог предотвратить.
А стоило бы ему поднапрячься, не тешить себя иллюзиями перелома в борьбе с террором. Хотя бы потому, что после гибели царя проект Лориса-Меликова обзовут фантастическими опасными мечтаниями и похоронят под фанфары. И пинком под зад — без права когда-либо вернуться в политику.
Объяснять все это министру не стал. Какой смысл впутывать Лорис-Меликова в отражение будущего покушения? Он же не будет лично расставлять караулы на Екатерининской набережной. Или командовать группой захвата. Или участвовать в перестрелке с террористами. Если выдать ему весь расклад, информация разойдется шире, чем нужно. Где гарантия, что она не достигнет ушей народовольцев? Нет такой гарантии. В жандармском управлении работает засланный казачок от революционеров (еще бы фамилию его вспомнить!). Короче, мне нужна своя спецслужба, которой могу доверять безоговорочно. Только так смогу сохранить себе жизнь. На сегодняшний момент — это первостепенная задача, а расчисткой Авгиевых конюшен займусь позже. Более последовательно и системно, чем когда в теле умирающего Александра III латал Тришкин кафтан под названием царская Россия.
— Ты ешь грушу, ешь, — подбодрил Михаила Тариэловича и одернул девицу Шебеко: — Варвара, не корми Милорда печеньем, ему это вредно.
— Но он так любит, — возразила девушка, нисколько не считаясь с моим замечанием и продолжая баловать пса.
Как тут все запущено!
Министр уставился в тарелку. Аккуратно разрезал фрукт, положил в рот дольку. И чуть не поперхнулся, когда услышал:
— Вот ты в докладе написал, что идея Земского собора или Думы есть возвращение к устаревшим формам, ненужное и опасное. Обоснуй. Ведь было время, когда представители сословий коллективно обсуждали судьбы страны. И ничего, не рассыпалась.
— Зачем же нам копировать старину? — выдавил из себя граф, с трудом проглотив кусочек фрукта.
— Это не довод.
— Полагаю опасным даже обсуждение этой темы. Любой намек на изменение государственного строя может способствовать анархии.
— Анархии в верхах или внизу?
Министр снова отложил вилку и терпеливо пояснил:
— Сами наши земства еще похожи на ребенка. Вот когда они подрастут, обретут опыт местного самоуправления, тогда можно вернуться к идее Земского собора. А не так — с бухты-барахты, как предлагает граф Игнатьев.
Я сделал себе зарубку в памяти — пожалуй, мне не помешает пообщаться с графом. Нахмурился.
— Уходишь от вопроса. Кому, по-твоему, на руку постоянное брожение в стране? Кто от этого выигрывает? И еще поясни. Почему твое хваленое общество считает постыдным помогать полиции в борьбе с террором и при этом столь благодушно к вопросам коррупции? В твоей программе реформ об этом ни слова — это как? Кого боишься задеть? Разве это не главная задача общественного мнения — вскрывать вопиющие случаи казнокрадства…
— Саша, — вмешалась жена. — Мы это уже обсуждали. Сейчас не время…
— Помолчи, пожалуйста, — оборвал ее, вызвав легкий шок. — Я вижу сегодня все несколько иначе. Формирование у нас слоя буржуа идет рука об руку со страшным воровством. И чтобы его прикрыть, очень удобно запугать правительство революцией и обтяпывать свои делишки. Взять к примеру дело негодяев, пойманных на воровстве при поставке продуктов и обмундирования для нашей армии во время последней войны. Нам бы их судить да прилюдно к позорному столбу выставить. А что происходит на деле?
— Это ошибка! Я же тебе объясняла, — взвилась княгиня. — Виноваты не они, а наша интендантская служба.
О, как! Неужели дуся — лоббистка ворья? Нужно будет покопаться в этой истории. Очень мне не понравился обмен взглядами между Катей, Шебеко и Лорисом. Они вели себя будто сообщники.
— Давай сразу после завтрака отправимся в библиотеку, — явно пытаясь увести разговор в сторону, предложила княгиня. — Фотограф уже ждет, нам нужно торопиться, чтобы не стемнело. Ты сможешь выкроить полчаса? Мне уже сообщили, что ты назначил еще какие-то встречи, а мне ничего не сказал.
— Михаил Тариэлович? Как дела с вызовом нужных мне людей?
— Вызваны на 14−00, — тут же отрапортовал министр.
Я посмотрел на настенные часы. 13–45. Не хватит времени даже на традиционную послеобеденную папиросу. Быстро допил кофе.
— Угостите завтраком вызванных офицеров, пока буду занят с фотографом, — попросил флигель-адъютанта.
— Я распоряжусь, чтобы накрыли гофмаршальский стол.
— Ваше Величество, так что с докладом? — надавил Лорис-Меликов, любитель подметки рвать на ходу.
— Мы с тобой, Михаил Тариэлович, не договорили. Впрочем, я не против, чтобы этот проект обсудили избранные. Ты хотел Секретное совещание. Можешь его собрать.
Попросил флигель-адъютанта подать мне карандаш и папку с докладом, которую прихватил с собой в столовую. Начертал резолюцию: «обсудить в Особом секретном совещании в составе на усмотрение министра внутренних дел. Александр. 28 января 1881 года».
Лорис теперь смотрелся гоголем. Я не стал его снова опускать с небес на землю.
— Победоносцева собирался включить?
— Непременно! — удивил меня Лорис.
— Быть по сему, — подытожил я, вставая из-за стола. — Пойдем, дорогая.
— Вава, распорядись, чтобы детей привели в библиотеку, — окликнула княгиня Варвару Шебеко и затараторила: — Сашенька, тебе так идет твоя венгерка. Я уже все продумала. Ты сядешь в кресло, дети встанут по краям. Одно меня печалит. Младшенькая, Катенька, приболела, сопливится. Придется без нее…
Я шагал за ней, не особо прислушиваясь, весь в думах о странных загогулинах беседы с Лорисом. На самом деле его проект совершенно не ко времени. Какие комиссии, какие выборы, если в ближайшее время начнут рваться бомбы и трещать ружейно-револьверные выстрелы? Правда, под такой аккомпанемент реакционерам станет боязно возражать. Или наоборот скажут: к черту диалог с обществом. Как же все сложно! Очень трудный момент. Настоящая точка бифуркации, и я в ее эпицентре.
А еще Катя. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: у нее с Лорисом не просто дружба, а будто некий договор. Она ему явно подыгрывала. И что-то еще проскользнуло, неуловимое и неприятное. Словно на мгновение приоткрылась завеса какой-то тайны. Интересно, какой?
Оглянулся, будучи уже в дверях.
Девица Шебеко не спешила выполнять поручение своей патронессы. Стоя, беседовала с министром. Вернее внимала. Будто указания получала.
Я громко кашлянул. Варвара-Вава покраснела и отпрянула от Лориса. Подхватила юбки и умчалась. Михаил Тариэлович вежливо мне поклонился.
— Сашенька, не оставай, — поторопила меня Катя.
Мне было невдомек, к чему такая спешка. Все равно ведь детей ждать.
Так оно и оказалось. Но нисколько об этом не пожалел, ибо встретился с выдающейся личностью, Сергеем Львовичем Левицким, внебрачный сыном дипломата и сенатора Яковлева и кузеном Герцена, знакомого со всем Петербургом. С человеком, совершившим настоящий переворот в деле портретной фотографии, придумавшего, в частности, ретуширование. Этот пухлый старичок с седыми бакенбардам имел официальное звание «Фотограф их Императорских величеств», много лет снимал Романовых, зарабатывая на этом немалые деньги, и уже создал целую галерею моих изображений. Но сегодня нас ждало нечто необычное.
Левицкий ждал нас в огромной комнате, заставленной по стенам высокими шкафами красного дерева и столами, заваленными бумагами, планами, картами. Сквозь высокие окна зал заливал дневной свет. Тем не менее, на мой не особо искушенный взгляд, этого освещения не хватало. Я ожидал нечто вроде применения магниевой вспышки, однако все оказалось куда интереснее.
— Ваше Величество! — почтительно обратился ко мне мастер. — Как вы знаете, нам, фотографам, приходится создавать особые помещения для своих ателье — нечто вроде стеклянных павильонов. И все для того, чтобы максимально использовать дневной свет. Я же решился на эксперимент. Вот уже несколько лет пробую так и этак электрическое освещение, сотрудничая с нашим выдающимся ученым Яблочковым. И — вуаля! — мы можем сегодня провести съемку прямо во Дворце, а не в моем ателье на Невском.
Он указал нам на уже расставленные приборы, над которыми колдовал его сын Лев. Помимо фотокамеры на большой треноге на полу, напротив большого кресла около шкафа с резными колоннами, стояли высокие держатели со стеклянными колпаками, соединенные проводами со странным устройством.
— Это Граммова машина, — пояснил Сергей Львович. — Вырабатывает электрический ток. Не станут утомлять вас техническими подробностями, они не существенны. Главное то, что мы сейчас используем два вида освещения — дневное и от угольных свечей. В соединении двух светов мы найдем критериум художественного освещения. Это новое применение электрического света еще составляет новость, которая по своей простоте и практичности будет скоро принята фотографами всего мира.
Левицкий говорил на прекрасном французском, с парижским акцентом. Он много лет провел в столице Франции и, видимо, там заразился тягой к экспериментаторству. Но одновременно остался русским патриотом.
— В лампах, которые вы видите, помещены свечи из искусственных углей. Эти наши угли, российские, — с гордостью пояснил фотограф. — Парижские требуют выдержки в 100, а эти всего в 15 секунд! Так что долго вас мучить не буду. И мне не придется применять фиксирующую подпорку для вашей венценосной головы, государь.
— Отличная новость, — одобрил я.
— Пожалуйте в кресло, его мы повернем под небольшим углом. Екатерина Михайловна встанет за спинкой, детей поставим справа и слева…
Левицкий занялся нашей расстановкой, не переставая сыпать словами:
— Ваше Величество! Ногу на ногу, позу посвободнее. Отлично… Ваша светлость, вы ручкой левой обопритесь на спинку кресла. Вот так! Где же дети?
Вава привела Георгия, одетого, как и утром, в черкеску, и дочку Олю в белой блузке. Я с удовольствием чмокнул ее в щеку, отметив, что у нее и у сына носы пошли в Романовскую породу, а не в Дологоруковскую.
Левицкий тут же пристроил на нужные места детей, удивительно тонко соединив нас в одну группу: Катя, стоя за креслом и опираясь левой рукой на мое кресло, положила правую на плечо сыну; он просунул свою мне под локоть руки, лежащей на подлокотнике; я, в свою очередь, обнял свободной рукой Олю; девочка крепко ухватилась за мою ладонь.
— Восхитительно! — воскликнул Сергей Львович. — Теперь поиграем со светом. Сынок, ты готов?
— Да, отец!
— Тогда пробуем. Сразу предупреждаю: сейчас в лампах вспыхнут яркие искры, будет шумно и дымно. Не пугайтесь, всё под контролем. Готовы? Внимание! Начали!
Он махнул рукой Льву. Тот закрутил ручку динамо-машины. Вспыхнул резкий и очень яркий свет. Дети вскрикнули, я дернул головой, лишь Катя сохранила спокойствие и неподвижность.
— Увы, мы пока бессильны достичь нужного результата без этих театральных эффектов, — успокаивал нас мастер, одновременно немного передвигая лампы. — Чувствую себя шаманом.
Гога рассмеялся:
— Вы больше похожи на колдуна.
Мы поддержали его скромными смешками. Левицкий не обиделся.
— Не стану спорить, юный князь. Без толики колдовства в нашем деле никак. Позволю себе напомнить всем о важности сохранять неподвижность. И не моргать. Сейчас мы попробуем сделать первую фотографию. Лев, готов?
— Готов!
— Замерли!
Снова шум, треск, копоть, искры. Затем вспышка голубого пламени.
Левицкий открыл затвор камеры, напряженно следя за стабильностью возникшей вольтовой дуги.
Я отчаянно пытался не моргнуть и не пучить глаза. Мечтал лишь об одном — чтобы все поскорее закончилось. Ведь меня ждала встреча с группой, от которой будет зависеть, смогу ли я уцелеть под ударами народовольцев. Свет резал глаза, а я все гадал: согласятся ли прокурор и жандармские офицеры позабыть о законе, которому они присягали служить?
