Глава 13

– О господи! – выдохнула Энн, опустившись на стул и содрогнувшись. Манжеты ее неплотно облегали запястья, отчего вода затекала в рукава. Теперь они промокли до локтей, и она ужасно замерзла. – Трудно поверить, что уже конец апреля.

– Чаю? – спросил граф, подзывая хозяина.

– Ой, все равно что, только погорячее.

Энн стянула с рук перчатки и чуть сдвинула брови при виде небольшой дырочки на правом указательном пальце. Так не пойдет: именно этот палец очень важен, ведь одному богу известно, сколько раз она грозила им воспитанницам.

– Что-то не так? – спросил граф.

– Что? – Энн подняла голову и растерянно заморгала. Лорд Уинстед, должно быть, заметил, с каким недовольством она взирала на свою перчатку. – Небольшая прореха в шве. Сегодня вечером зашью.

Энн чуть внимательнее осмотрела злополучный предмет, прежде чем положить на стол рядом с собой. Она уже не раз чинила перчатки, но, судя по всему, срок их службы подошел к концу.

Граф заказал две большие кружки чая, а потом вновь повернулся к мисс Уинтер.

– Рискуя показаться абсолютно несведущим в реалиях жизни обслуживающего персонала, я должен сказать, что мне трудно поверить, будто моя тетя платит вам настолько мало, что вы не можете позволить себе пару новых перчаток.

Энн была уверена, что граф действительно несведущ в такого рода вещах, хотя и оценила его стремление быть честным. Она также подозревала, что лорд Уинстед не имел понятия, сколько стоит пара перчаток или какой-то другой предмет одежды, коль уж на то пошло. Энн не раз доводилось сопровождать представительниц высшего света во время походов по магазинам, и потому она знала, что им и в голову не приходило интересоваться ценой. Если им нравилась вещь, они ее просто брали, а счет отправлялся домой, где другие люди заботились о том, чтобы он был оплачен.

– Мне платят достаточно, – возразила Энн, – но я всегда ценила такую добродетель, как бережливость, и привыкла к экономии.

– Какая же это добродетель, если мерзнут пальцы?

Энн улыбнулась, хотя улыбка вышла несколько покровительственной.

– Ну, об этом еще рано говорить. Эти перчатки можно заштопать по меньшей мере еще дважды.

Дэниел нахмурился.

– А сколько раз вы их уже штопали?

– О господи! Не знаю, пять или шесть…

На лице графа недоумение сменилось гневом:

– Это совершенно неприемлемо! Я непременно сообщу тете Шарлотте, что она должна обеспечить вас подходящим гардеробом.

– Вы этого не сделаете! – поспешно возразила Энн.

Господи, он что, сошел с ума? Ведь стоит ему еще раз проявить к ней неуместный интерес, и она наверняка окажется на улице. Уже то плохо, что она сидит в его обществе на глазах у всей деревни. Но сейчас хоть ненастная погода служила оправданием: вряд ли кто-то станет осуждать ее за стремление укрыться от дождя.

– Уверяю вас, – произнесла Энн, указывая глазами на перчатки, – что эта пара в гораздо лучшем состоянии, чем у многих других. – Ее взгляд упал на перчатки графа из роскошной мягкой кожи, небрежно брошенные на стол, и, откашлявшись, она добавила: – Вы исключение.

Лорд Уинстед неловко заерзал на стуле.

– Конечно, вполне возможно, что и ваши перчатки тоже были не раз шиты-перешиты, – ляпнула она, не подумав. – Отличие в том, что ваш камердинер убирает их с глаз долой, прежде чем вы успеете заметить, что они требуют ремонта.

Граф ничего не ответил, и Энн тотчас же устыдилась своих слов: она не должна была говорить как настоящий сноб, ей следовало быть выше этого.

– Простите…

Лорд Уинстед смотрел на нее еще некоторое время, а потом спросил:

– А почему мы говорим о перчатках?

– Понятия не имею.

Это было не совсем правдой. Хотя эту тему поднял граф, ей не стоило ее развивать, но Энн вдруг поняла, зачем это сделала: просто ей хотелось напомнить ему, насколько разное положение они занимают в обществе, а может, напомнить об этом себе…

– Довольно об этом! – решительно отрезала Энн, похлопав по злополучному предмету одежды ладонью.

Она вновь взглянула на графа, собираясь сказать что-то совершенно несущественное, но он ей так улыбнулся, что неожиданно для себя самой произнесла:

– Ваши раны почти зажили.

Она даже не осознавала, как сильно заплыл его глаз, но теперь, когда опухоль спала, улыбка его стала другой – пожалуй, более радостной.

Дэниел поднес руку к лицу.

– Вы о щеке?

– Нет, о глазе. Синяк все еще виден, но опухоль сошла, – в глазах Энн вспыхнуло сожаление. – А вот щека выглядит пока не так хорошо. Жаль, конечно, но это вполне ожидаемо. Обычно существенное улучшение таких ран наступает не скоро.

Граф удивленно вскинул брови:

– И как же вы стали таким специалистом в области синяков и порезов?

– Я ведь гувернантка, – пожала плечами Энн, решив, что этого объяснения вполне достаточно.

– Да, но вы наставница трех девочек…

Энн рассмеялась, оборвав графа:

– Думаете, девочки не способны на подобное?

– Неужели способны? У меня пять сестер, вы знаете. Но я все равно не помню, чтобы они пускали в ход кулаки.

– Бóльшую часть времени Фрэнсис воображает себя единорогом, – без обиняков сказала Энн. – Поверьте мне, шишек и синяков у нее бывает больше, чем у кого бы то ни было. К тому же мне доводилось обучать и мальчиков. Кто-то же должен готовить их к школе.

– Пожалуй, – согласился граф, пожимая плечами, затем, озорно вскинув брови, подался вперед и еле слышно спросил: – Будет ли с моей стороны неприлично признаться, что я несказанно польщен вашим вниманием к чертам моего лица?

Энн фыркнула, с трудом подавив смех.

– Не только неприлично, но и нелепо.

– Но, по правде говоря, мое лицо еще никогда не было столь красочно расписанным, – притворно вздохнув, произнес граф.

– Оно и впрямь напоминает радугу, – согласилась Энн. – Я вижу красные пятна… оранжевых и желтых нет, но зеленые, синие и фиолетовые проступают отчетливо.

– Вы забыли упомянуть индиго.

– Вовсе нет, – чопорно, как истинная гувернантка, возразила Энн. – Я всегда считала этот цвет ненужным дополнением к спектру. Вы вообще когда-нибудь видели радугу?

– Пару раз.

– Довольно трудно разглядеть границу между синим и фиолетовым, не говоря уже об индиго.

Дэниел на мгновение замолчал, а потом его губы дрогнули в улыбке:

– А вы об этом много размышляли.

Энн постаралась сохранить серьезность:

– Разумеется.

Эта была самая нелепая беседа в ее жизни, но в то же время такая замечательная! Ну как тут не рассмеяться!

Дэниел последовал ее примеру. Лишь когда к их столу подошла служанка с двумя кружками горячего чая, смех стих. Энн тотчас сжала свою в ладонях и блаженно вздохнула. Дэниел сделал глоток и передернулся, когда горячая жидкость заструилась по горлу.

– И все-таки я неотразим: весь в синяках и царапинах. Пожалуй, мне пора начать писать мемуары о своих ратных подвигах. Драка с Маркусом лишена всякой пикантности, поэтому придется кое-что присочинить.

– Не стоит забывать о напавших на вас бандитах, – напомнила Энн.

– Да это вообще неинтересно, – сухо произнес граф.

Энн улыбнулась: мало кто из мужчин способен признать, что был не на высоте.

– Как считаете, – произнес граф, горделиво подбоченившись, – может, стоит придумать историю про схватку с диким кабаном? Или, может, про бой с пиратами на саблях?

– Ну, это зависит от того, кто был вооружен, вы или пираты, – ответила Энн.

– Конечно же, пираты. Ведь история о том, что я справился с ними голыми руками, произведет большее впечатление – с этими словами граф начал размахивать руками, имитируя жесты древнего восточного воина.

– Перестаньте! – со смехом взмолилась Энн. – На вас все смотрят.

Однако лорд Уинстед лишь пожал плечами.

– Да все равно будут смотреть, ведь я отсутствовал целых три года.

– Да, но они примут вас за сумасшедшего.

– Имею право на несколько эксцентричное поведение, – Дэниел одарил Энн ослепительной улыбкой и забавно поиграл бровями. – Одно из преимуществ титула.

– Не денег и не власти?

– Да, это тоже играет роль, – не стал отрицать Дэниел, – но прямо сейчас я наслаждаюсь собственной эксцентричностью. И синяки мне в этом только помогают. Вам так не кажется?

Закатив глаза, Энн сделала еще один глоток чаю.

– Возможно, нужен еще и шрам, – принялся рассуждать лорд Уинстед, указывая на собственную щеку. – Что скажете? Вот здесь, например. Я мог бы…

Но Энн его больше не слушала: рука, которой он провел воображаемую линию от виска до подбородка, превратилась перед ее мысленным взором в уродливую длинную рану. Совсем как у… Она видела эту рану собственными глазами, когда Джордж сорвал с лица повязку в кабинете своего отца.

Энн поспешно отвернулась и судорожно вздохнула. Легкие сдавило будто тисками, а на грудь словно лег огромный груз. Ей казалось, что она задыхается, тонет и отчаянно ловит ртом воздух. Господи, но почему с ней это происходит? Ведь прошло столько лет с тех пор, когда она испытывала такие неожиданные приступы ужаса, и ей казалось, что все это давно позади.

– Энн, – обеспокоенно произнес лорд Уинстед, касаясь ее руки. – Что случилось?

Прикосновение графа словно разорвало стягивавшую ее легкие бечевку, и тело Энн содрогнулось от глубокого судорожного вдоха. Черная окантовка, затуманивавшая взор, постепенно рассеялась, и она начала медленно приходить в себя.

– Энн, – повторил граф, но она не подняла на него глаз, чтобы не видеть написанное на его лице беспокойство.

Она прекрасно понимала, что лорд Уинстед просто пошутил, и поэтому даже не представляла, как будет объяснять ему свою странную реакцию на безобидную шутку.

– Чай, – произнесла Энн в надежде, что граф не вспомнит, что она уже поставила кружку, когда он отпустил свою шутку. – Думаю… попал не в то горло.

Он внимательно смотрел на нее.

– Вы уверены?

– А может, просто оказался слишком горячим. Но со мной уже все в порядке, уверяю вас, – Энн улыбнулась или во всяком случае попыталась улыбнуться. – Мне ужасно неловко.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Нет-нет, все в порядке! – Энн принялась обмахиваться. – Что-то стало ужасно жарко, вы так не думаете?

Не сводя с нее взгляда, он покачал головой.

– Чай, – повторила она, стараясь выглядеть беззаботной и веселой. – Как я уже сказала, слишком горячий.

– Так и есть.

Энн сглотнула. Вне всякого сомнения, лорд Уинстед разгадал ее обман. Нет, правды он не знал, знал лишь то, что она ему солгала. И впервые с момента расставания с домом восемь лет назад она ощутила угрызения совести из-за того, что скрывает свое прошлое. Она не была обязана делиться с ним своими секретами и все же испытывала чувство вины.

– Не думаете, что дождь немного утих? – спросила Энн, устремив взгляд на улицу.

Впрочем, рассмотреть что-либо сквозь окно не представлялось возможным: стекло было потемневшим и неровным, к тому же под огромным навесом.

– Сомневаюсь, – ответил граф.

– Ну да ладно, – пробормотала Энн. – Мне в любом случае нужно допить чай.

Граф с любопытством посмотрел на нее.

– Вам больше не жарко?

Энн заморгала, припомнив, что всего несколько мгновений назад старательно обмахивалась.

– Нет. Забавно, да? – она поднесла кружку к губам и улыбнулась, но ей не пришлось гадать, как повернуть беседу в прежнее непринужденное русло, из-за страшного грохота, который раздался с улицы.

– Что это может быть? – спросила Энн, но Дэниел уже поднялся из-за стола и приказал, быстро направляясь к двери:

– Оставайтесь здесь!

Он был собран и напряжен, готов к действию, словно ждал беды… Но насколько она слышала, тот, кто вынудил лорда Уинстеда покинуть страну, оставил мысль о мести.

Только вот старые привычки не так-то просто искоренить. Если Джордж Чевил вдруг подавится куриной косточкой или переберется в Ост-Индию, сколько времени ей понадобится, чтобы перестать оглядываться через плечо?

– Ничего особенного, – объяснил Дэниел, возвращаясь к столу. – Просто какой-то пьяница устроил дебош возле конюшен. – Взяв со стола кружку, он сделал большой глоток, а потом добавил: – Но дождь стихает. Теперь это просто изморось, так что вскоре отправимся в путь.

– Вот и хорошо, – сказала Энн, поднимаясь из-за стола.

– Я уже попросил подогнать мою коляску ко входу, – сообщил граф, сопровождая ее к двери.

Свежий воздух бодрил, но она была только рада. Холодный туман словно избавил от всех негативных эмоций, и Энн снова почувствовала себя собой, чему была очень рада.

Дэниел до сих пор понятия не имел, что это было с Энн в обеденном зале. Вполне возможно, она действительно поперхнулась чаем. С ним тоже случалось нечто подобное: горячий чай зачастую вызывал приступ кашля. Только вот выглядела она слишком уж бледной, а в глазах – за секунду до того, как отвернулась, – возникло какое-то затравленное выражение. К тому же Дэниел успел заметить застывший в них ужас.

В памяти тотчас же всплыла их неожиданная встреча в Лондоне, когда насмерть перепуганная Энн влетела в магазин мистера Хоби. Тогда она сказала, что увидела на улице того, кого не хотела видеть.

Но то было в Лондоне, а они сейчас в Беркшире, да к тому же сидят в обеденном зале постоялого двора, где полно местных жителей, которых он знал с детства, и ни один из них ни за что не причинил бы ей вреда.

Может, виной всему действительно чай, а все остальное просто плод его разыгравшегося воображения? Энн явно успокоилась и даже улыбнулась, когда Дэниел помог ей усесться в коляску. Верх был поднят, чтобы укрыть пассажиров от дождя, но даже если дождь прекратится, они наверняка промерзнут до костей, пока доберутся до Уиппл-Хилла.

Пока они ехали, граф решил, что по прибытии прикажет наполнить горячие ванны для них обоих (только вот жаль, что нельзя будет разделить одну на двоих).

– Никогда не ездила в коляске, – с улыбкой произнесла Энн, завязывая ленты капора.

– В самом деле?

Дэниел не знал, почему ее слова так его удивили. Гувернантки определенно не ездили в подобных экипажах, хотя все в Энн говорило о благородном происхождении. Наверняка когда-то она считалась завидной невестой, имела массу поклонников, которые с радостью прокатили бы ее в своих экипажах.

– Мне доводилось ездить в двуколке. Такая была у моей прежней работодательницы, – сказала Энн. – Мне даже пришлось научиться ею управлять. Леди была довольно пожилой, и никто попросту не доверил бы ей поводья.

– Она жила на острове Мэн? – спросил Дэниел, стараясь держаться непринужденно.

Энн нечасто рассказывала о своем прошлом, и он опасался, что она снова закроется, если он проявит излишнюю заинтересованность, но ее вопрос, похоже, не смутил.

– Да. Прежде я управляла лишь повозкой, поскольку мой отец не стал бы покупать двухместный экипаж, ибо всегда ратовал за практичность.

– Вы ездите верхом? – поинтересовался Дэниел.

– Нет, – ответила она просто.

Еще одна подсказка. Будь ее родители титулованы, Энн оказалась бы в седле прежде, чем научилась читать.

– Как долго вы там жили? – как бы между прочим спросил Дэниел. – На острове Мэн.

Энн ответила не сразу, и он уже решил, что вообще не получит ответа, но потом ее глаза затуманились от нахлынувших воспоминаний, и она тихо произнесла: – Три года, точнее три года четыре месяца.

Не сводя напряженного взгляда с дороги, он осторожно заметил:

– Судя по вашей интонации, остров не оставил приятных воспоминаний.

– Вы правы.

Энн какое-то время помолчала, потом неохотно продолжила:

– Моя жизнь там не была ужасной, просто… Не знаю. Я была молода, далеко от дома.

Дом. Об этом она почти никогда не упоминала, и потому расспрашивать не стоило, так что он поинтересовался:

– Вы кем там служили – компаньонкой?

Энн кивнула. Дэниел заметил это краем глаза, судя по всему, позабыв, что он смотрит на лошадей, а не на нее.

– Мои обязанности были не слишком обременительными: почитать хозяйке вслух, что-то подштопать или сшить, написать что-то от ее имени, поскольку у нее немного тряслись руки.

– Полагаю, вы уехали, когда она умерла.

– Верно. Мне повезло, что ее внучатой племяннице, которая жила близ Бирмингема, требовалась гувернантка. Думаю, моя хозяйка предчувствовала скорую кончину и потому позаботилась о новом месте для меня. – Энн некоторое время молчала, а потом Дэниел почувствовал, как она выпрямилась на сиденье, словно пыталась стряхнуть туманную пелену воспоминаний. – С тех пор я и служу гувернанткой.

– Кажется, это вас устраивает.

– Да. По большей части.

– Я бы подумал…

Внезапно Дэниел резко замолчал: с лошадьми было что-то не так.

– Что такое? – встревожилась Энн, но он не мог ей ответить: нужно было сосредоточиться.

Лошади тянули куда-то в сторону, что было довольно странно. Раздался треск, и лошади понеслись с головокружительной скоростью, увлекая за собой коляску, до тех пор, пока…

– Господь всемогущий! – выдохнул охваченный ужасом Дэниел, пытаясь справиться с обезумевшими животными.

Уже в следующее мгновение упряжь отделилась от оглобель, и лошади метнулись в другую сторону, но уже без коляски.

Энн вскрикнула от изумления и ужаса, когда коляска понеслась вниз по склону холма, бешено раскачиваясь на своих двух колесах.

– Наклонитесь вперед! – крикнул Дэниел.

Если им удастся сохранить равновесие, они будут катиться вниз до тех пор, пока не остановятся, но откидной верх перевешивал, наклоняя коляску назад, а рытвины и выступавшие из земли корни не позволяли пассажирам сидеть в нужном положении.

И тут Дэниел вспомнил про поворот. Примерно на середине склона дорога резко сворачивала, и если они продолжат нестись прямо, их выкинет с холма прямо в гущу леса.

– Как только достигнем подножия холма, что есть силы отклонитесь влево, – приказал Дэниел.

Энн отчаянно закивала. В ее глазах плескался страх, но в истерику она не впала: будет делать все, что необходимо. А как только…

– Сейчас! – закричал граф.

Оба резко наклонились влево, и Энн едва не упала на соседа. Коляска завалилась на бок, так что одно колесо оторвалось от земли, а спицы второго протестующее заскрипели от навалившегося на них бремени.

– Вперед! – вскрикнул Дэниел, и они вместе с Энн резко подались вперед, чтобы коляска повернула влево, чудом не зацепившись за обочину.

Однако уже на повороте единственное соприкасавшееся с землей колесо на что-то наткнулось, и коляска накренилась вперед, а потом взлетела в воздух, прежде чем вновь приземлиться на колесо с леденящим душу треском. Дэниел отчаянно вцепился руками в сиденье, полагая, что Энн поступила так же, но уже в следующее мгновение ему пришлось беспомощно наблюдать, как она вылетела из коляски и колесо… О господи! Если ее переедет колесом…

Времени на раздумья не оставалось. Дэниел бросил тело вправо, опрокинув коляску, прежде чем она успела переехать Энн, лежавшую где-то там, на земле. Коляска шмякнулась о землю и проскользила вниз еще несколько ярдов, прежде чем остановиться, увязнув в грязи. С мгновение Дэниел не мог пошевелиться. Его били, он падал с лошадей, в него даже стреляли, но еще никто и никогда не вышибал из него дух так, как в тот момент, когда коляска ударилась о землю.

Энн! Ему необходимо добраться до нее, но в первую очередь начать нормально дышать, поскольку легкие словно свело судорогой. Все еще задыхаясь, Дэниел выбрался из перевернутой коляски и попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип. Его руки и колени увязали в грязи, но, опираясь о край разбитой коляски, он все же сумел подняться на ноги и позвал:

– Энн! Мисс Уинтер!

Однако ответа не последовало. Вокруг вообще не было слышно ни звука, если не считать стука дождя по размокшей земле.

Все еще пошатываясь и держась за борт коляски, Дэниел озирался по сторонам в надежде увидеть Энн. В чем она была? Кажется, в чем-то коричневом – не слишком темном и не особенно светлом, чтобы слиться с цветом почвы.

Должно быть, она где-то позади, ведь коляска, перевернувшись, катилась по склону еще некоторое время после того, как из нее вылетела Энн. Дэниел попытался пробраться к задку коляски, но поскольку ноги так и норовили разъехаться в стороны, поскользнулся, потерял равновесие и стал падать вперед, отчаянно размахивая руками в попытке ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы устоять на ногах. В последний момент его пальцы сомкнулись на тонкой полоске кожи.

Упряжь.

Дэниел посмотрел на ремешок в руках и узнал одну из постромок, крепившихся к вальку – круглому брусу на передке коляски. Она была перерезана. Кончик ее выглядел довольно потертым, словно она истончилась настолько, что могла лопнуть при первом удобном случае.

Рамсгейт.

Все внутри у Дэниела закипело от ярости, но он все-таки нашел в себе силы отойти от разбитой коляски и отправиться на поиски Энн. Господь свидетель: если с ней что-то случилось, если она серьезно ранена, он убьет лорда Рамсгейта, порвет на куски голыми руками.

– Энн! – в отчаянии выкрикнул Дэниел, разворачиваясь в грязи и судорожно окидывая взглядом окрестности. Что это? Ботинок?

Он бросился вперед, спотыкаясь под дождем, и увидел ее, скрючившуюся на земле на обочине под деревом.

– Бог ты мой, – прошептал Дэниел и бросился к ней, почувствовав, как сердце сковал ужас. Потом, нащупывая пульс, в отчаянии взмолился: – Ответьте же мне! Господи, помоги, ответьте же!

Энн не отвечала, но ровный пульс на запястье вселял надежду. Они находились всего в полумиле от Уиппл-Хилла, так что Дэниел мог отнести ее на руках. Он, правда, весь дрожал, был покрыт царапинами и синяками, но смог бы справиться с задачей.

Дэниел осторожно подхватил ее на руки и двинулся в сторону дома по предательски скользкой дороге. Жидкая грязь превращала каждый его шаг в настоящее испытание, к тому же он почти ничего не видел перед собой из-за упавших на глаза мокрых прядей, но все же продолжал идти, гонимый ужасом и яростью, наполнявшими измученное тело силой.

Рамсгейт за это заплатит, непременно заплатит, и Хью тоже. Видит бог, весь мир заплатит, если Энн больше не откроет глаза.

Один шаг, другой, и еще… До тех пор, пока впереди не показался Уиппл-Хилл. Еще через несколько мгновений Дэниел оказался на подъездной аллее и, когда его ноги начали взывать о пощаде, а колени грозили подогнуться, преодолел три ступени величественного парадного крыльца и с силой пнул дверь.

Потом еще раз.

Еще.

И еще.

Дэниел долбил по ней до тех пор, пока не послышались чьи-то торопливые шаги.

Дверь распахнулась, и возникший дворецкий ошеломленно вскрикнул на пороге:

– Милорд!

Три лакея бросились вперед, чтобы освободить графа от ноши, в то время как он, вымотанный и охваченный ужасом, опустился на пол, выдохнув:

– Позаботьтесь о ней, постарайтесь согреть.

– Сию минуту, милорд, – заверил его дворецкий, – но вы…

– Нет! Сначала о ней!

– Конечно, милорд, – дворецкий быстро подошел к ошеломленному лакею, державшему на руках гувернантку и совершенно не обращавшему внимания на стекавшую в его рукава воду. – Ступай! Отнеси ее наверх! А ты нагрей воды! – приказал он служанке, спустившейся в холл поглазеть на происходящее. – Сейчас же!

Дэниел, успокоенный слаженной работой слуг, прикрыл глаза. Сделав все, что в его силах, что должен был, он мог передохнуть.