Глава 15

На следующее утро, прежде чем кто-то из представительниц его семьи успел предотвратить то, что называлось непристойным поведением, Дэниел миновал коридор и постучал в дверь голубой спальни. Граф был в дорожном костюме, поскольку буквально через час собирался отправиться в Лондон.

Из спальни не доносилось ни звука, поэтому пришлось постучать еще раз. Наконец из-за двери послышался шорох, а затем неуверенное:

– Войдите.

Оказавшись внутри и прикрыв за собой дверь, Дэниел тотчас же услышал испуганный возглас:

– Милорд!

– Не бойтесь! Мне необходимо с вами поговорить.

Кивнув, Энн принялась лихорадочно тянуть одеяло к подбородку, что показалось Дэниелу совершенно нелепым, если принять во внимание тот факт, что ночную сорочку ей заменял какой-то бесформенный мешок, полностью скрывавший тело.

– Зачем вы здесь? – спросила она, отчаянно моргая.

– Я уезжаю в Лондон, – без предисловий заявил граф.

Энн молчала, а он продолжил:

– Уверен, вы уже знаете, что кто-то перерезал упряжь. Не сомневаюсь, что это дело рук кого-то из людей лорда Рамсгейта. Вероятно, это тот, кого я принял за пьяницу возле постоялого двора.

– Вы сказали, что он скандалил у конюшен, – заметила Энн.

– Именно!

Графу приходилось прикладывать немало сил, чтобы выглядеть спокойным. Он понимал, что, если хоть на мгновение утратит контроль над собой, может произойти все что угодно. Он мог закричать, ударить по стене. Дэниел знал, что в его груди растет волна ярости, и каждый раз, когда ему казалось, что этот процесс завершился и ярость не сможет распространяться дальше, внутри что-то лопалось и потрескивало, а кожа словно натягивалась, сдерживая рвущийся наружу гнев: обжигающий, темный, сжимающий своими раскаленными пальцами его душу.

– Лорд Уинстед? – тихо позвала Энн.

Дэниел не знал, что именно отразилось на его лице, но ее глаза стали огромными от беспокойства и страха.

– Дэниел? – донесся до него еле слышный шепот: Энн впервые назвала его по имени.

Он сглотнул и стиснул зубы в стремлении держать себя в руках, потом, наконец, прервал молчание.

– Он уже не первый раз пытается меня убить, но впервые едва не убил моего спутника в стремлении добраться до меня.

Дэниел внимательно посмотрел на Энн – та все еще прижимала одеяло к подбородку, вцепившись пальцами в край, а губы ее шевелились, словно она хотела что-то сказать. Он ждал, но она молчала.

Граф стоял не двигаясь, распрямив плечи, сцепив руки за спиной. Вся эта картина выглядела невыносимо официальной, хотя Энн лежала в постели с растрепанными после сна волосами и переброшенной через плечо косой, которую заплетала на ночь.

Обычно их общение не было столь напряженным, хотя, возможно, им и следовало бы проявлять сдержанность: это, вероятно, удержало бы Дэниела от одержимости ею и она не оказалась бы в его экипаже, когда Рамсгейт предпринял очередную попытку его убить.

Очевидно, для нее было бы лучше, если бы они вообще никогда не встретились.

– Что вы собираетесь делать? – спросила она наконец.

– Когда его найду?

Энн едва заметно кивнула.

– Не знаю. Ему повезет, если не придушу его сразу же, как увижу. Вероятно, и в Лондоне на меня напали его люди, хотя мы сочли это простой случайностью, стремлением парочки воров завладеть толстым кошельком.

– Возможно, так оно и было, – сказала Энн. – Вы не можете знать это наверняка. В Лондоне полно грабителей, так что…

– Вы что, его защищаете? – удивился граф.

– Нет! Конечно, нет. Просто… э… – Энн сглотнула и немного помолчала, прежде чем продолжить: – У вас ведь нет полной картины случившегося.

С мгновение он смотрел на нее так, словно ждал продолжения: она явно что-то недоговаривала.

– Я три года скитался по Европе, скрываясь от преследования, – заговорил Дэниел наконец. – Вам это известно? Нет? Теперь знаете, и я скажу вам, что сыт этим по горло. Если Рамсгейт хотел мне отомстить, у него это получилось. Он украл у меня три года жизни. Вы хотя бы представляете, каково это, когда у тебя отбирают три года жизни?

Энн чуть приоткрыла рот, и ему на мгновение показалось, что она ответит утвердительно: на ее лице было выражение потрясения, словно она находилась под гипнозом, – но она лишь сказала:

– Простите. Продолжайте.

– Сначала я поговорю с его сыном: лорду Хью можно доверять, – ну или по крайней мере мне так казалось. – Дэниел на минуту прикрыл глаза и просто глубоко вздохнул в попытке сохранить самообладание. – Впрочем, теперь я даже не знаю, кому можно доверять.

– Вы можете… – начала Энн, но осеклась.

Собиралась ли она сказать, что он может доверять ей? Дэниел внимательно смотрел на нее, но она отвернулась и устремила взгляд на окно. Шторы были задернуты, но она все равно упорно смотрела на них, словно могла что-то рассмотреть, потом прошептала:

– Желаю вам удачи и самого безопасного из путешествий.

– Вы на меня сердитесь, – заметил Дэниел.

Энн резко обернулась.

– Нет! Конечно, нет. С какой стати?

– С вами не случилось бы ничего подобного, если бы вы не оказались в моей коляске!

Он никогда не простит себя за то, что из-за него Энн испытала боль, и хотел, чтобы она об этом знала.

– Я виноват в том, что…

– Нет! – воскликнула Энн и, вскочив с кровати, бросилась было к нему, но остановилась на полпути.

– Нет, это неправда. Я… я просто…

Он смотрел на нее – стоявшую совсем близко. Стоит чуть податься вперед, протянуть руку, и ему удастся схватить ее за рукав. Тогда он привлечет ее к себе, и они растают и сольются воедино, чтобы уже не различить, где заканчивается одно тело и начинается другое.

– Это не ваша вина, – тихо и решительно повторила Энн.

– Но ведь это мне хотел отомстить лорд Рамсгейт, – напомнил Дэниел.

– Мы не… – Энн отвела взгляд, отерев глаза тыльной стороной ладони. – Мы не несем ответственности за чьи-то действия. – Голос ее дрожал от переполнявших ее эмоций, и она не решалась поднять взгляд. – Особенно за действия безумца.

– Верно, – произнес Дэниел каким-то странным голосом, – но мы несем ответственность за тех, кто рядом с нами: Гарриет, Фрэнсис, Элизабет… Разве вы не хотите, чтобы я обеспечил им безопасность?

– Но я имела в виду вовсе не это. Вы знаете, что…

– Я несу ответственность за каждого человека на своих землях, – жестко перебил ее граф. – И за вас тоже, пока вы живете в моем доме. И поскольку я знаю, что кто-то желает причинить мне зло, я просто обязан принять меры, чтобы не пострадали окружающие меня люди.

Энн, не мигая, смотрела на него широко распахнутыми глазами, и Дэниел задался вопросом, что она видела, кого. Слова, срывавшиеся с его языка, звучали так непривычно. Сейчас он напоминал себе отца и деда. Так вот, значит, каково это – унаследовать титул, вместе с которым его обладателю вверялась жизнь и безоблачное существование местных жителей? Дэниел стал графом довольно рано, а через год после этого и вовсе был вынужден покинуть Англию.

Так вот что все это значило. Только теперь Дэниел это понял.

– Я не допущу, чтобы вам причинили зло, – сказал он очень тихо и сделал шаг вперед, но она неистово замотала головой и из горла ее вырвались сдавленные рыдания, от которых сердце Дэниела едва не разорвалось на части.

– Что такое? – он все-таки подошел к ней и взял за плечи, то ли чтобы поддержать, то ли в поисках опоры для себя.

И тут ему пришлось остановиться, чтобы просто не лишиться способности дышать. Желание прижать Энн к себе было непреодолимым. Заходя в ее спальню, он дал себе слово не подходить к ней близко, не прикасаться, чтобы не ощутить, как воздух скользит по ее коже, но это было совершенно невозможно.

– Нет, – взмолилась Энн, пытаясь отстраниться, но без особого желания. – Прошу вас: уходите, просто уходите.

– Не уйду до тех пор, пока вы не скажете…

– Не могу! – выкрикнула Энн, оттолкнула его руки и отступила назад, чтобы их опять разделил холодный утренний воздух. – Я не могу сказать вам то, что вы хотите услышать. Я не могу быть с вами, не могу даже с вами видеться. Вы это понимаете?

Дэниел не ответил, потому что понимал, о чем она говорит, но не мог с этим согласиться.

Энн закрыла лицо руками и принялась растирать его с такой мукой и отчаянием, что Дэниел с трудом удержался, чтобы ее не остановить.

– Я не могу быть с вами! – почти в истерике выкрикнула Энн, и было непонятно, кого она пытается в этом убедить. – Я не из вашего круга и не та, кто вам нужен.

Дэниел ждал, ведь Энн определенно хотела сказать что-то еще.

Но когда она заговорила снова, тон ее голоса изменился, зазвучав так, словно она взвешивала каждое слово.

– Вы меня погубите, не намеренно, конечно, но погубите. Я лишусь работы и всего, что мне дорого.

Энн посмотрела ему в глаза, и он едва не вздрогнул при виде зияющей в них пустоты.

– Я готов вас защищать, – проговорил он в растерянности.

– Мне не нужна ваша защита! – воскликнула она. – Неужели вы не понимаете? Я могу сама о себе позаботиться, заработать на жизнь… – Она на мгновение замолчала, а потом закончила: – Я не могу нести ответственность еще и за вас.

– Вам не придется, – заверил ее Дэниел, пытаясь уловить смысл сказанного.

Энн отвернулась.

– Дэниел, вы не понимаете.

– Нет, не понимаю! – бросил он резко.

Да и как он мог что-то понять? Энн хранила множество тайн, прижимая их к груди, точно дорогие сердцу драгоценности, заставляя Дэниела выпрашивать крупицы воспоминаний, словно голодный пес еду.

Она опять назвала его по имени, и в ее устах оно прозвучало так, словно Дэниел никогда не слышал его прежде: она говорила так, что каждый звук был подобен ласке, поцелую.

– Энн, – произнес он и не узнал собственного голоса, резкого и хриплого – от тоски, желания и…

А потом, не успев даже сообразить, что на него нашло, Дэниел буквально схватил Энн и принялся целовать ее так, словно она стала для него водой, воздухом и спасением. Он нуждался в этой женщине так отчаянно, что мысль об этом потрясла бы его до глубины души, если бы он позволил себе задуматься.

Но ни о чем он не думал (не в этот момент), просто устал от раздумий, от беспокойства. Ему хотелось просто ощущать, хотелось, чтобы страсть управляла чувствами, а чувства – телом. А еще он мечтал, чтобы Энн хотела его так же сильно и страстно, как он ее.

– Ах, Энн, – прерывисто прошептал Дэниел, пытаясь содрать с нее ненавистную уродливую ночную сорочку. – Что вы со мной делаете?..

Но Энн заставила его замолчать – не словами, а собственным телом, прижавшись к нему со страстью, вторившей его собственной. Пальцы ее вцепились в его сорочку, обнажая грудь, и коснулись кожи.

Этого Дэниел вынести не мог.

С гортанным стоном он приподнял и развернул ее, и они, спотыкаясь, попятились к кровати. Уже через мгновение она оказалась там, где он желал ее видеть, как ему казалось, целую вечность, – в постели, под ним, обхватив его талию ногами.

– Я хочу вас, – выдохнул Дэниел, хотя это было более чем очевидно. – Хочу так, как только мужчина может хотеть женщину. Хочу всю, без остатка.

Его слова прозвучали грубо, без всяких нежностей, но в его неистовом животном желании и не было никакой романтики. Энн едва не погибла. Он мог погибнуть уже завтра. И если это случится, если придет конец всему, а он так и не вкусит райского наслаждения…

Он едва не сорвал с Энн сорочку, но вдруг остановился и даже, кажется, перестал дышать, наслаждаясь совершенством ее восхитительного тела. Груди Энн вздымались и опускались от каждого вздоха, и, протянув дрожащую руку, он взял одну в ладонь и ощутил дрожь удовольствия от одного лишь простого прикосновения.

– Вы такая красивая! – прошептал Дэниел. Должно быть, ей говорили эти слова уже тысячу раз, но ему хотелось, чтобы она услышала их от него. – Вы такая…

Фразу он так и не закончил, ведь дело было не только в красоте. Он просто не мог описать словами все свои ощущения, не мог перечислить все причины, что заставляли его сердце биться быстрее при виде этой женщины.

Энн попыталась прикрыть руками наготу и густо залилась румянцем, напомнив Дэниелу, что все это было для нее внове. Для него отношения с женщинами не были чем-то особенным, но только не в этот раз… такое у него впервые…

– Поцелуйте меня, – прошептала Энн, – пожалуйста.

И Дэниел повиновался. Стянув сорочку через голову, он опустился на нее – обнаженное тело к другому восхитительному обнаженному телу. Он накрыл губы Энн своими, осыпал поцелуями шею, ложбинку у ее основания и, наконец, с наслаждением, от которого напрягалась каждая мышца, коснулся губами груди. Тихо вскрикнув, Энн выгнулась всем телом. Он воспринял это как приглашение осыпать ласками вторую грудь и с энтузиазмом принялся целовать, посасывать и покусывать нежную кожу, не останавливаясь, до тех пор, пока не понял, что вот-вот утратит над собой контроль.

Господь всемогущий, а ведь она даже не успела к нему прикоснуться! Его бриджи были все еще застегнуты, а он едва не растворился в облаке сладостной неги. Подобного не случалось с ним даже в юности.

Дэниелу просто необходимо было оказаться внутри нее, прямо здесь и сейчас. И это было не просто желание, не просто потребность обладать, а неумолимый первобытный инстинкт, зародившийся в глубине его существа, который словно говорил, что сама его жизнь зависит от того, займется он любовью с этой женщиной или нет. И если именно так проявлялось безумие, он с готовностью признал бы себя сумасшедшим.

Он сходил с ума по этой женщине и был уверен, что это не закончится никогда.

– Энн, – простонал Дэниел, остановившись на мгновение перевести дыхание. Уткнувшись лицом в нежную кожу ее живота и вдыхая ее аромат, он прикладывал все силы к тому, чтобы сохранить самообладание. – Энн, я должен овладеть вами. – Он поднял голову и заглянул ей в глаза. – Прямо сейчас, сию минуту. Вы понимаете?

Поднявшись на колени, Дэниел взялся за пояс бриджей, и в этот самый момент она испуганно воскликнула:

– Нет!

Руки Дэниела замерли. «Нет» – не поняла? «Нет» – не сейчас? Или «нет»…

– Мы не можем, – прошептала Энн, потянув за одеяло в отчаянной попытке прикрыться.

О господи! Только не это «нет».

– Простите, – вымученно выдохнула Энн. – Мне жаль. О господи, как мне жаль!

Она порывисто вскочила с постели, пытаясь потянуть за собой одеяло, но Дэниел все еще прижимал его своим телом, поэтому Энн споткнулась, а потом почувствовала, как ее дернуло назад. Однако она продолжала с ним бороться, тянула и тянула на себя, беспрестанно повторяя:

– Мне жаль.

Дэниел тем временем жадно ловил ртом воздух в надежде, что это поможет унять тянущую боль в паху. Возбуждение было столь всепоглощающим, что он не мог мыслить здраво, не говоря уж о том, чтобы произнести хоть одну связную фразу.

– Я не должна была… – укорила себя Энн, не оставляя попыток закутаться в одеяло, но отойти от кровати она не могла, если хотела, чтобы эти попытки увенчались успехом.

Только это означало, что Дэниел вполне мог до нее дотянуться, а еще мог обхватить за плечи, притянуть к себе, в свои объятия, а еще мог заставить ее извиваться под ним, содрогаясь от наслаждения, до тех пор, пока она не забудет собственное имя. Дэниел знал, как этого добиться.

И все-таки он не двигался, превратившись в нелепого истукана, – стоял на коленях на огромной кровати, сжимая пояс бриджей.

– Мне жаль, – повторила Энн вот уже, наверное, в пятидесятый раз. – Мне правда жаль. Я просто… просто не могу. Ведь это единственное, что у меня есть. Вы понимаете? Единственное, что у меня осталось.

Она про свою девственность?

А ведь он об этом даже не подумал. Ну и кто он после этого?

– Мне жаль, – произнес Дэниел и едва не рассмеялся над абсурдностью происходящего. Эта симфония неловких извинений звучала на удивление нестройно.

– Нет-нет, – Энн решительно замотала головой. – Я не должна была позволять вам этого. И себе тоже. И с самого начала знала это.

И он тоже это знал.

Дэниел еле слышно выругался и встал с кровати, совершенно не осознавая, что невольно удерживает Энн на месте. И вот теперь она, спотыкаясь, покачиваясь, путаясь в собственных ногах, упала на близлежащую оттоманку, закутанная в одеяло подобно древнему римлянину в сбившейся набок тоге.

Все это могло бы показаться весьма забавным, если бы Дэниел не был так близок к тому, чтобы взорваться.

– Мне жаль, – опять повторила Энн.

– Да престаньте вы наконец извиняться! – буквально взмолился Дэниел, и в его голосе ясно слышалось раздражение, а может, отчаяние.

Должно быть, Энн это услышала, потому что сразу же замолчала и только нервно сглотнула, наблюдая, как Дэниел надевает рубашку.

– Мне в любом случае нужно уехать в Лондон, – зачем-то сказал Дэниел, хотя это не смогло бы его остановить, если бы этого не сделала Энн.

Она кивнула, а он добавил:

– Но мы все обсудим позже.

Он понятия не имел, что именно скажет, знал только, что разговор непременно состоится, но не сейчас, когда дом постепенно просыпался.

Дом. Господи, да он и впрямь сошел с ума! Исполненный решимости оказать Энн честь и уважение накануне вечером, он приказал служанкам разместить ее в самой роскошной гостевой комнате, которая находилась по соседству с покоями остальных членов семьи, и теперь в дверь голубой спальни мог зайти кто угодно. Их могла увидеть его мать или, того хуже, одна из его младших кузин. Дэниел даже представить не мог, что бы они подумали на его счет, не говоря уже о гувернантке.

Энн опять кивнула, хотя и не поднимала на него глаз. Какая-то часть его существа сочла это обстоятельство любопытным, но другая, бо`льшая его часть тотчас же об этом позабыла. Дэниел был слишком озабочен болезненными последствиями неудовлетворенного желания, чтобы думать о том, почему Энн избегала смотреть ему в глаза, поэтому лишь сказал:

– Когда вернетесь в город, я заеду вас навестить.

Энн что-то ответила, но ее слова прозвучали так тихо, что Дэниел ничего не разобрал.

– Что вы сказали?

Энн откашлялась.

– Я сказала, что считаю это неразумным.

Дэниел пристально посмотрел на нее.

– Хотите, чтобы я опять сделал вид, что навещаю своих кузин?

– Нет, я…

Энн отвернулась, но он успел заметить, как в ее глазах отразилась мука, возможно, гнев и наконец смирение. Когда же она вновь взглянула на него, огонь, словно освещавший ее изнутри и так привлекавший Дэниела, казалось, потух навсегда, и Энн ровным монотонным голосом произнесла:

– Я бы предпочла, чтобы вы вообще не приезжали.

Дэниел скрестил руки на груди.

– Вы действительно этого хотите?

– Да.

С минуту он боролся с собой, а потом раздраженно спросил:

– Из-за этого?

Взгляд его упал на ее плечо, с которого съехало одеяло, обнажив крошечный островок кожи, розовой и манящей в мягком утреннем свете. Всего дюйм, не больше, но Дэниел хотел его так отчаянно, что едва мог говорить.

Он хотел ее всю, целиком.

Энн проследила за взглядом Дэниела, устремленным на ее плечо, и, еле слышно охнув, плотнее запахнула одеяло.

– Я… – Энн запнулась и замолчала, видимо, набираясь смелости, потом продолжила: – Я не стану лгать, не стану утверждать, будто не хотела этого.

– Меня, – с раздражением поправил Дэниел. – Вы хотели меня.

Энн закрыла глаза и наконец вымолвила:

– Да, я хотела вас.

Он едва не указал ей на то, что она лжет, потому что все еще хочет его, и что это желание никогда не пройдет, если его не удовлетворить.

– Но я не могу, – тихо заметила Энн. – И вы не можете…

И тут, неожиданно для себя, Дэниел выпалил:

– А что, если я на вас женюсь?

Энн ошеломленно уставилась на графа, явно пребывавшего в недоумении от собственных слов. Наверняка, если бы у него была возможность взять их назад, он непременно сделал бы это.

Но его вопрос, который она никак не могла расценивать как предложение, так и повис в воздухе, поэтому они просто смотрели друга на друга, ничего не предпринимая. Наконец ее ноги словно осознали, что все это не предмет для шуток, и задвигались, будто бы по собственной воле, вынуждая Энн пятиться назад до тех пор, пока ей не удалось зайти за стул с высокой спинкой, которым она и прикрылась как щитом.

– Вы не можете! – выпалила она, чем вызвала у Дэниела еще большее раздражение: он, как и большинство мужчин, не переносил, когда ему указывали, что делать.

– Это почему же?

– Просто не можете – и все! – упрямо повторила Энн, потянув за край одеяла, зацепившегося за стул. – И сами это прекрасно знаете. Ради всего святого, вы же граф! Вы не можете жениться на простолюдинке.

«К тому же живущей с фальшивым именем».

– Я могу жениться на ком мне вздумается, черт возьми!

О, ради бога, только не это! Сейчас он выглядел как трехлетний ребенок, у которого отобрали игрушку. Неужели он не понимает, что она не может на это пойти? Дэниел мог обманываться сколько угодно, но она не питала иллюзий, особенно после разговора с леди Плейнсуорт.

– Вы ведете себя глупо, – сказала Энн, дергая за проклятое одеяло. «Господи, неужели это так много – просто освободиться?»

– И неосмотрительно. И что более важно, вы ведь не хотите на мне жениться, просто желаете заполучить в свою постель.

Дэниел отшатнулся, явно разгневанный ее словами, но разубеждать не стал.

Она вовсе не собиралась его обидеть, и он должен был это понимать.

– Я не хотела сказать, что вы собираетесь соблазнить меня и бросить, – пояснила Энн. Дэниел ее разозлил, но ей вовсе не хотелось заставлять его думать, будто она считает его негодяем. – Мне знаком такой тип мужчин, но вы точно не из их числа. Однако вы вряд ли намеревались делать мне предложение, и я не стану ловить вас на слове.

Он хоть и прищурился, но Энн успела заметить опасный блеск в его глазах.

– С каких это пор вы стали разбираться в моих мыслях лучше, чем я сам?

– С тех самых, когда вы перестали мыслить здраво, – Энн снова потянула за одеяло, но на этот раз с такой силой, что стул накренился и едва не опрокинулся, утянув за собой одеяло и оставив Энн голой.

– Черт возьми! – воскликнула она раздраженно, а подняв глаза и увидев, что Дэниел наблюдает за ней, Энн едва не взвыла от злости. Ее бесило все: граф Уинстед, Джордж Чевил, проклятое одеяло, путавшееся в ногах. – Может, вы просто уйдете? Прямо сейчас, пока сюда кто-нибудь не вошел?

Дэниел улыбнулся, но это была не одна из тех улыбок, к которым Энн так привыкла. Холодная, насмешливая, она разрывала сердце.

– И что же тогда произойдет?

– Никто не будет настаивать на свадьбе! – огрызнулась Энн. – Уж это я вам гарантирую. Вы вернетесь к своей веселой жизни, а меня вышвырнут на улицу без рекомендаций.

Граф с кислым видом смотрел на нее.

– То есть вы хотите сказать, что я спланировал это с самого начала – создать невыносимые условия, чтобы заманить к себе в постель?

– Нет, – возразила Энн, потому что не могла ему лгать, а потом более мягко произнесла: – Я никогда не думала, что вы на такое способны.

Дэниел молчал, не сводя с Энн горящего взгляда. Она видела, что ему больно. Он не сделал ей настоящего предложения, но она все равно умудрилась его отвергнуть. Ей была ненавистна сама мысль, что он испытывает боль, ненавистно выражение его лица и опущенные вдоль тела напряженные руки, но более всего ненавистно было осознавать, что как прежде уже ничего не будет: они не будут разговаривать, не будут смеяться, не будут целоваться.

Ну почему она его остановила? Ведь как приятно было в его объятиях прижиматься к его обнаженному телу своим! Она хотела его, хотела с такой страстью, о существовании которой даже не подозревала. Она жаждала принять его в себя, чтобы любить всем телом, как уже любила сердцем.

Любила? Да, любила. Господь всемогущий!

– Энн?

Она не ответила, и брови Дэниела обеспокоенно сошлись на переносице.

– Энн, с вами все в порядке? Вы вдруг так побледнели.

Нет, она не была в порядке и сомневалась, что когда-нибудь будет, но все же сказала:

– Все хорошо.

– Энн… – Дэниел явно встревожился и направился к ней.

Если он до нее дотронется, она больше не сможет держать себя в руках.

– Нет! – едва ли не рявкнула она, возненавидев себя за этот отвратительный гортанный звук, что вырывался из горла. Слово причиняло ей боль, ранило горло и уши.

Оно ранило и Дэниела, но Энн чувствовала себя обязанной его произнести.

– Прошу вас, не надо. Мне нужно, чтобы вы ушли, оставили меня одну. Это… это чувство, возникшее между нами, обречено, из него ничего не выйдет. Мы оба прекрасно это понимаем. И если я действительно вам небезразлична, вы уйдете.

Но Дэниел не шевельнулся.

– Вы уйдете немедленно! – истерически выкрикнула Энн, совсем как раненое животное, которым, она, наверное, и была.

Граф простоял в оцепенении еще несколько секунд, а потом тихо, но очень решительно заявил:

– Я уйду, но ни по одной из тех причин, что вы здесь назвали. Мне нужно в Лондон, чтобы уладить разногласия с Рамсгейтом, а потом… потом мы поговорим.

Энн молча покачала головой. Нет, она этого не вынесет: слишком больно слушать истории Дэниела о счастливом финале, который для нее никогда не наступит.

Направившись к двери, он повторил:

– Мы обязательно поговорим.

Когда же он скрылся за дверью, Энн еле слышно прошептала:

– Нет, не поговорим.