Глава 15

В тот день я не стала больше заниматься делами. Мне нужна была тишина. Одиночество. Время, чтобы собрать мысли в одну кучу, потому что сейчас они метались, как стая перепуганных воробьев.

Я поднялась к себе, оставив Салли стоять посреди кухни. К Себастьяну в кабинет я тоже заходить не стала.

У себя в комнате я прошла к окну, облокотилась на подоконник, вглядываясь в серую пелену за стеклом. Духота стояла страшная, а небо, казалось, висело низко-низко.

Руки дрожали, когда я снова взяла письма. Я перечитала их еще раз, медленно, вдумчиво, пытаясь ухватить каждый намек, каждую недосказанность.

“По твоей просьбе, дорогая, я справилась о твоём малыше. Однако… Никто не смог мне ответить где он и что с ним. У меня сердце разрывается, зная, как ты там мучаешься в неведении”

Эти строчки. Они-то и стала тем камнем, что обрушил мою нечёткую и неверную картину прошлого Эйлин. Ребенок. У нее был ребенок. Из письма ясно, что это не было общеизвестно, не было частью официальной биографии. Значит, какая-то любовная связь. Судя по всему, очень тайная. Настолько тайная, что родители Эйлин, эти самые графы Фортескью, закопали её ещё глубже. В красную землю Техаса.

Письмо продолжалось, и я читала дальше, пытаясь угадать, кто же его отправил. Подруга? Родственница? В тексте не было зацепки, только подпись: Аделаида.

“Твои родители непреклонны, они не хотят, они полностью игнорируют эту тему. На приемах рассказывают, что ты вышла по большой любви за некоего американского нувориша. “Конечно, мы считаем неким мезальянсом, - говорят они, - но сердцу не прикажешь.”

Вот оно что. Легенда. Созданная тщательно, с присущим аристократам изыском. Рассказывают байки о большой любви, о браке по страсти, чтобы отвести глаза от чего-то гораздо более шокирующего и постыдного для их рода. Какой позор, что дочь знатного графа родила вне брака. И от кого? Тоже ведь вопрос. От кого-то, кто был или настолько нежеланен, или же не счёл нужным сделать предложение юной графине. Отказался. Мой разум отказывался принимать это.

Я вспомнила, как иногда на меня накатывали чужие, не мои ощущения, когда я еще только привыкала к телу Эйлин. Раздражение мистера Брауна, его нелюбовь к Эйлин, отстраненность Саймона, слова Салли.

Я списывала это на характер прежней Эйлин, на ее замкнутость, на ее непонятный выбор. А это, оказывается, был отголосок чего-то гораздо более масштабного и болезненного, чего-то, что было тщательно спрятано под спуд.

Но самое страшное, что теперь я поняла: бегство Эйлин. То, о чем так много говорилось, то, что я знала с самого начала. Эйлин бежала. Я всегда думала, что она бежала ОТсюда. От ранчо, от тяжелой жизни, от деспотичного Брауна. Но что, если все было иначе? Что, если она бежала НЕ ОТ, а К? К своему ребенку. Туда, в Англию, где он остался, где о нем справлялась по ее просьбе неведомая мне Аделаида.

Я чувствовала теперь, что это не было бегство от тягот, это была отчаянная попытка вернуть потерянное, найти свое дитя, исправить ошибки или хотя бы просто быть рядом. Ее попытка бежать, которая привела ее к гибели... теперь оно выглядело совершенно иначе. Это был крик души, порыв отчаявшейся молодой матери.

И теперь я здесь, в ее теле, вынужденная нести ее тайны, сталкиваться с ее прошлым, разгадывать загадки, которые даже ей самой, похоже, были не по силам. Я чувствовала невероятную тяжесть на сердце. Как я могу теперь игнорировать это? Как я могу продолжать жить ее жизнью, зная, что где-то там, возможно, есть ее ребенок? Как получилось, что она его оставила? Почему не забрала с собой? Эти вопросы терзали меня, не давая покоя.

В дверь тихонько постучали. Это была Салли.

- Эйлин, детка, пойдем ужинать. Себастьян ждет тебя, - раздался её голос сквозь массивную деревянную дверь.

Я откашлялась, чтобы избавиться от комка в горле, чтобы голос не выдал ни дрожи, ни волнения.

Сдавленно ответила:

- Салли, у меня болит голова. Я не буду ужинать. Постараюсь заснуть пораньше.

За дверью на мгновение воцарилась тишина. Я слышала, как они переговариваются, тихие голоса Себастьяна и Салли, но о чем - разобрать было невозможно. Только обрывки, невнятное бормотание, похожее на шелест листьев за окном. Скрипнула дверь, потом шаги затихли. Они ушли.

Я крепко-крепко сомкнула глаза, пытаясь отогнать все мысли, все вопросы, которые роем кружили в голове. Не думать больше ни о чем.

Я постаралась считать. Сначала до ста, потом до тысячи. Воздух сгущался, голова кружилась от напряжения, от невысказанных слов, от боли, что Эйлин, настоящая Эйлин, должно быть, пережила. Один, два, три… Сто один, сто два… Считала, пока цифры не слились в один непрерывный поток, пока сознание не начало медленно отключаться. В какой-то момент, сама не заметила когда, отрубилась, заснула, провалившись в спасительную черноту.

Утро встретило меня серой, угрюмой пеленой. Небо хмурилось, словно предвещая нечто недоброе, и вдалеке уже слышались глухие раскаты грома, предвестники надвигающейся бури. Эти звуки, казалось, вторили раздраю внутри меня. С каждым шагом к конюшне я чувствовала, как тяжесть открывшейся правды давит на меня всё сильнее, словно физическая ноша. Я понимала, что сегодня прогуляться верхом не получится из-за погоды, но всё равно шла, подчиняясь привычке и пытаясь найти хоть какое-то утешение в знакомых запахах сена и лошадей.

Погруженная в свои мрачные мысли, я механически вошла в конюшню. Тяжелый, влажный воздух давил, а грохот грома за стенами вторил моим собственным мечущимся мыслям. Я подошла к стойлу Громобоя, ласково погладила его по бархатному носу.

- Привет, Громушка, - прошептала я, пытаясь выдавить хоть тень улыбки, но мои губы меня не слушались. - И у тебя сегодня настроение не очень, да? Или это только у меня мир перевернулся с ног на голову? Кто бы мог подумать... У Эйлин был ребенок. Представляешь? Целая жизнь, которую спрятали от всех. И теперь я должна со всем этим разобраться. Мне так...страшно почему-то. Как будто это у меня на мгновение появился ребенок и тут же его отняли, отобрали.

Мой взгляд был мутным от непролитых слёз, а сердце сжималось больно. Конь фыркнул и снова ткнулся мордой в моё плечо, словно пытаясь утешить, но я этого почти не заметила, полностью поглощенная своими мыслями.

В этот момент из-под копыт Громобоя, совершенно внезапно и стремительно, выскочила мышь. Это было настолько неожиданно и резко, что Громобой испуганно дернулся назад, пытаясь отпрыгнуть. Он резко подался назад, ударившись о стену стойла, и в этот же миг раздался отвратительный, отчетливый хруст. Мои реакции были замедленны шоком, я не успела отпустить повод и потеряла равновесие. Я упала, и в следующее мгновение ощутила оглушительный удар, а затем резкую, пронзительную боль, когда мощное тело Громобоя рухнуло рядом, и его тяжёлая задняя нога придавила мою собственную.

Дыхание перехватило. Лошадь лежала рядом, жалобно всхрапывая, ее бок тяжело вздымался. Я чувствовала, как моя нога зажата под всей этой массой, и каждая попытка пошевелиться отзывалась нестерпимой болью, от которой темнело в глазах. Я поняла, что самостоятельно выбраться не смогу. Тогда я набрала полные лёгкие воздуха, чтобы позвать на помощь.

В этот критический момент послышался звук быстрых шагов, и через мгновение в проёме появился Себастьян. Его лицо исказилось от ужаса при виде лежащих на земле меня и Громобоя.

- Эйлин! - его голос прозвучал резко, отрывисто, в нём сквозила паника. Он бросился ко мне, присел рядом, и его руки тут же начали осторожно ощупывать мою ногу, пытаясь понять, что произошло. - Что случилось? Ты как? Я тебя сейчас вытащу!

Боль была настолько сильной, что я с трудом выдавила из себя слова, но взгляд мой был прикован к Громобою.

- Нет, Себастьян, - прохрипела я, стиснув зубы. - Сначала… посмотри Громобоя. Он… кажется, травмирован.

Его взгляд метнулся к лошади, и в нём мелькнула тревога, но затем он снова вернулся ко мне, сжимая мою руку.

- Громобой подождет. Сначала ты. Ты же ранена! Я тебя сейчас отнесу в дом, а потом уже осмотрю его.

- Нет! - вырвалось у меня громче, чем я ожидала. - Со мной всё в порядке, правда! Просто ушиблась. Пожалуйста, Себастьян, умоляю, посмотри на Громобоя. Он такой большой, он сейчас может навредить себе ещё сильнее…

Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам - не от своей боли, а от жалости к коню. Себастьян внимательно посмотрел на меня, и, кажется, понял, что со мной спорить бесполезно. Он нахмурился.

- Хорошо, Эйлин. Но как только я убежусь, что с ним всё в порядке, я отнесу тебя в дом. И ни слова возражений. - Он быстро, но осторожно начал осматривать ногу Громобоя, в то время как я пыталась сдержать стон от новой волны боли, когда он чуть пошевелил тело лошади.

Я лежала на влажных, грязных опилках, ощущая их душноватый, затхлый запах, который сейчас показался мне дурным предзнаменованием. Этот запах всегда появлялся, когда случалось что-то плохое, словно окутывал меня, предвещая беду. Невольно охватив свое колено, которое пронзала острая боль, я наблюдала за Громобоем. Он бился ногами, тяжело и отчаянно, пытаясь встать, но тщетно. Его копыта с глухим стуком ударялись о стенку стойла, и Себастьян еле успел отскочить, тяжело дыша.

Он поднялся, его лицо было пепельно-серым, и он медленно покачал головой.

- Мне жаль, Эйлин. Кажется, он сломал ногу.

Эти слова обрушились на меня, как удар молнии. Ужас случившегося окутал меня с головой, и в глазах потемнело. Перелом ноги для лошади… Я прекрасно знала, что это означало. Это приговор. Смерть. Даже в моей прошлой жизни, почти полтора века спустя, это оставалось неизменным. Современные технологии могли подарить надежду на спасение человеку, но не лошади. Все эти мысли пронеслись в голове за долю секунды, заставляя сердце болезненно сжаться.

В этот момент Громобой издал жалобное, надрывное ржание, на несколько секунд перестав биться. Преодолевая пульсирующую боль в ноге, я подползла к нему. Обняла его за шею, прижалась щекой к теплой шкуре и принялась гладить, пытаясь успокоить, хотя понимала, что это бесполезно. Потом подняла глаза на Себастьяна, заявив как можно тверже, глядя ему прямо в глаза:

- Возьми крепкую ветошь из ящика вон там, и как следует стяни мне колено. Я должна встать на ноги, чтобы осмотреть его.

Себастьян хотел было возразить, но я перебила его, не дав слова вставить.

- Нет. Я все равно сделаю по-своему. Просто перетяни мне колено.

Себастьян только покачал головой, пробормотав что-то вроде “ Какое безумие. Какое упрямство.” Но я будто и не слышала этих слов. Он метнулся в сторону, разыскивая ящик. Вернулся с полоской мешковины, резко и крепко стянул моё колено. Я вскрикнула - боль была такой, будто железную палку воткнули мне прямо в сустав, но я не обратила на это внимания.

Мной владело лишь одно чувство - безумная надежда, которая странным образом заглушала физическую боль. Громобой должен быть в порядке. Он просто обязан.

Пока Себастьян возился с моим коленом, я начала чувствовать крупную дрожь, которая сотрясала тело коня. Он вздрагивал, тяжело дыша, и я чувствовала, как весь пол ходит ходуном.

- Громушка, мой хороший, - прошептала я, стараясь дотянуться до него, - всё будет хорошо. Скоро всё пройдет. Я тебе помогу.