Глава 24

Минуло три недели, наполненных до краев работой, потом и тихой, сосредоточенной радостью. Три недели, за которые я, казалось, сроднилась с каждым мускулом на телах моих скакунов. Я чувствовала их дыхание, угадывала настроение по малейшему движению уха, знала предел их сил и тот потаенный резерв, что открывается лишь на пике азарта.

Дни сливались в один нескончаемый марафон: ранний подъем, чистка, седловка, долгие часы на тренировочном круге, что мы с Саймоном и рабочими оборудовали на дальнем пастбище. Сай преклонялся перед моим рвением, иногда давал дельные советы по состоянию лошадей, но в сам процесс не вмешивался, уважая мою вотчину.

Недолгие вечера проходили снова проходили с Себастьяном за расчетами, ведением бухгалтерских книг и короткими, почти деловыми ужинами. Мы оба были поглощены своими мирами, и эти миры, соприкасаясь, создавали хрупкое равновесие, которое я боялась нарушить лишним словом или взглядом.

И вот однажды утром, наблюдая, как мой лучший жеребец, Ветер, с легкостью берет очередной круг, я почувствовала - пора. Эта уверенность родилась не в голове, а где-то глубоко в груди - горячая, звенящая, как натянутая струна. Они были готовы. Я была готова.

- Себастьян, - окликнула я его за обедом, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. - Думаю, в ближайшую субботу нам стоит съездить во Фредериксберг. На ипподром.

Он поднял на меня глаза от своей тарелки. В их серой глубине промелькнул интерес.

- Ты уверена? Лошади готовы?

- Да. Им нужно почувствовать настоящую дорожку, увидеть других лошадей. Пора заявить о себе. Тянуть дальше будет означать только неуверенность и трусость.

Он коротко кивнул.

- Понимаю тебя. Хорошо. Я освобожу день.

Путь до Фредериксберга показался мне одновременно и мучительно долгим, и волнующе коротким. Мы ехали в легком фургоне, оставив лошадей дома - сегодня была лишь разведка. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее билось мое сердце. Ипподром располагался на окраине, недалеко от старого форта Мартин Скотт. Это было не то блестящее сооружение, что я привыкла видеть на востоке, а скорее, широкое, вытоптанное поле, обнесенное грубым деревянным забором. По периметру располагались такие же простые трибуны для зрителей, а в стороне виднелись конюшни и загон для прибывших лошадей. Воздух был пропитан запахом пыли, сена и острого конского пота - запахом, который для меня был слаще любых духов.

Людей было немного: несколько ковбоев в широкополых шляпах лениво обсуждали что-то у ограды, пара крепких мужчин в рабочих комбинезонах чинили доски на трибуне, а из небольшого домика, над которым висела табличка «Контора», валил дым. Именно туда мы и направились.

Внутри за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, сидел грузный мужчина с седыми бакенбардами и подозрительным взглядом. Он смерил меня с ног до головы, задержав взгляд на моих бриджах и мужских сапогах.

- Чем могу помочь, мэм? - пробасил он, не вынимая изо рта потухшую сигару.

- Я хотела бы узнать условия участия в скачках, - твердо ответила я, чувствуя за спиной надежное плечо Себастьяна.

Мужчина хмыкнул, вынул сигару и ткнул ею в сторону висевшего на стене листа, исписанного каллиграфическим почерком.

- Правила для всех одни. Читайте.

Я подошла ближе. Правила были просты и логичны. Заявку на участие в забеге нужно было подавать не позднее, чем за три дня до скачек. Вступительный взнос составлял десять долларов за одну лошадь - сумма немалая, но подъемная. Все лошади делились на категории: чистокровные, полукровки и рабочие «стоковые» лошади для матчевых гонок «один на один». Для каждой категории был свой призовой фонд, который формировался из взносов и пожертвований местных фермеров и коммерсантов. Самое главное - владелец лошади должен был предоставить рекомендации от двух уважаемых в округе людей, которые могли бы поручиться за его честность и платежеспособность.

- А кто судьи? - спросила я, обернувшись к мужчине.

- Судейская коллегия, - он снова зажевал свою сигару. - Шериф, владелец салуна «Пионер» мистер Шмидт и полковник в отставке Гринвуд. Их слово - закон. Если ваша лошадь покажет норов или, не дай бог, жокей применит хлыст сверх меры - дисквалификация без разговоров. Мы тут за честный спорт, мэм.

- Меня это устраивает, - кивнула я. - А поручители…

- Я могу выступить одним из них, - неожиданно раздался голос Себастьяна. - Семья Браун владеет этим ранчо уже много лет. Думаю, моей репутации будет достаточно.

Управляющий снова окинул его взглядом, но на этот раз в нем промелькнуло узнавание и толика уважения.

- Браун… так это вы теперь хозяин? Что ж, тогда другой разговор. Вашего слова достаточно. Найдите еще одного, и можете заявляться хоть на следующие выходные.

- Спасибо, - сухо поблагодарила я, и мы вышли на улицу, где солнце уже начало припекать.

На душе было легко и ясно. Наш план обретал осязаемые формы. Мы еще немного побродили по территории, я придирчиво осмотрела дорожку, отметив несколько неровных участков, заглянула в гостевые денники. Все было просто, но функционально. Здесь все решали не деньги и родословная, а сила, выносливость и воля к победе. Это было мне по душе.

Когда мы вернулись на ранчо, нас ждал сюрприз. На веранде, в кресле-качалке, с книгой в руках сидела Грета. Она была одета в изящное летнее платье василькового цвета, которое выгодно подчеркивало ее светлые волосы. Увидев нас, она тут же вскочила, и ее лицо озарила радостная улыбка, адресованная, впрочем, исключительно Себастьяну.

- Наконец-то вы вернулись! Я уже заждалась. Обед на столе, я помогала Салли приготовить его. Она сказала, что я готовлю лучше её самой, представляете?

Обед прошел в напряженной тишине, которую то и дело нарушал щебет Греты. Она рассказывала о каких-то городских новостях, о визите к модистке, о забавном щенке, которого видела у лавки бакалейщика. Я почти не слушала, мысленно прокручивая в голове детали предстоящих тренировок. Себастьян был немногословен, но вежлив.

- Ах, какой чудесный день! - воскликнула Грета, когда мы закончили с едой. - Себастьян, а не прокатиться ли нам верхом? Погода просто восхитительная! Я так давно не выезжала за пределы города. Эйлин, ты с нами?

Ее приглашение было формальностью, я это прекрасно понимала.

- Спасибо, Грета, но я, пожалуй, откажусь, - спокойно ответила я. - Мне нужно к Громобою. У него процедуры по расписанию.

Я увидела, как в ее глазах мелькнула нескрываемая радость..

- Ох, как жаль! - с наигранным сочувствием произнесла она. - Ну что ж, тогда мы с Себастьяном вдвоем. Ты ведь не откажешь даме, Себастьян?

Он бросил на меня быстрый, почти извиняющийся взгляд. Я лишь едва заметно пожала плечами. Отказать ей сейчас означало бы спровоцировать ненужные вопросы.

- Конечно, Грета. Буду рад составить тебе компанию.

Я смотрела, как они седлают лошадей. Они смотрелись вместе на удивление гармонично - оба статные, рослые, он темноволосый, она блондинка. Когда они выехали со двора и их силуэты скрылись за поворотом, я почувствовала неприятный укол где-то в области сердца. Я гнала от себя это чувство, убеждая себя, что это просто усталость и раздражение, вызванное ею. Мое место здесь, рядом с теми, кто во мне нуждается.

Я решительно направилась в конюшню. Громобой встретил меня тихим ржанием. Его глаза, казалось, все понимали. Я долго чистила его, расчесывала гриву, массировала и поглаживала ногу, разговаривая с ним тихим, успокаивающим голосом. А потом приняла решение.

- Ну что, чемпион? Попробуем сделать пару шагов?

Я медленно, очень осторожно вывела его из денника. Это был первый раз, когда он ступил на землю после травмы. Я крепко держала повод, готовая в любой момент поддержать его. Громобой сделал шаг, второй. Он сильно хромал, подволакивая больную ногу, но он шел. Спокойно, будто понимая, что торопиться нельзя.

В этот момент я заметила, что вся работа во дворе остановилась. Конюхи, работники, что чинили ограду, - все замерли и смотрели на нас. Сначала воцарилась тишина, а потом по двору пронесся восхищенный шепот. Кто-то снял шляпу. Они смотрели на нас, как на чудо. Я знала, что в их практике не было случаев, чтобы лошадь с таким переломом выжила.

На мои глаза навернулись слезы. Я уткнулась лбом в теплую шею Громобоя, вдыхая его запах. Пусть. Пусть они катаются, где хотят, мне всё равно... Мое счастье, моя победа - она была здесь. В этих нескольких неуверенных шагах моего искалеченного, но не сломленного коня. И это было важнее всего на свете.

Тихие, осторожные шаги Громобоя, который впервые за долгое время сделал свой маленький круг по двору, отозвались во мне нежным и болезненно-сладким эхом. Каждый его шаг, каждый мускул, напрягающийся под моей рукой, был символом возвращения к жизни.

И вдруг, сквозь мерный стук копыт по утоптанной земле, который для меня был музыкой, прорвался иной, беззвучный ритм - стук крошечного сердца за океаном. Малыш. Пока еще чужой, незнакомый ребенок, но по странной воле судьбы - мой. На безжалостно огромной карте мира, где я сама сейчас была лишь точкой, охваченной азартом и жаждой победы, он был другой точкой - незаметной, уязвимой, лишенной материнского тепла. И все же, неведомая сила, словно туго натянутая струна, соединяла нас через материки и воды. Эта струна звенела сейчас где-то внутри меня, напоминая, что главные ставки в жизни измеряются не победами, и не звоном монет, а той нежностью и силой духа, на которые способно сердце ради тех, кого любит.