Глава 25

Кабинет директора ипподрома, мистера Абернати, встретил нас запахом застарелого табачного дыма, пыли и старой кожи. С самого порога я чувствовала, что это будет битва, и, скорее всего, проигранная. Мистер Абернати, грузный мужчина с пышными бакенбардами и маленькими, глубоко посаженными глазками, откинулся на спинку своего массивного кожаного кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он даже не предложил нам присесть, что уже говорило о многом.

- Миссис Браун, - начал он, глядя на меня поверх своих маленьких очков, - я уже говорил и повторю вам: женщина-жокей? Это абсурд. Это против всех правил и традиций.

Мой язык словно приклеился к нёбу от возмущения, но Себастьян, как всегда, был готов к бою. Он сделал шаг вперед, его фигура стала еще внушительнее.

- Мистер Абернати, правила существуют для того, чтобы их менять, когда они устарели. Эйлин - одна из лучших наездниц, которых я когда-либо видел. Она выигрывает любую тренировочную скачку, у нее необыкновенное чувство лошади.

Директор фыркнул, словно выпуская пар из старого паровоза.

- Чувство лошади! Вы говорите, будто лошадь - это фарфоровая кукла. Это спорт для мужчин, мистер Браун. Это скорость, сила, выносливость. Женщины… женщины просто не созданы для этого. Их тело хрупкое, они слишком эмоциональны. Вообразите, что произойдет, если она упадет? Или расплачется прямо на дорожке?

Я почувствовала, как во мне закипает праведный гнев.

- Я не расплачусь, мистер Абернати! Я никогда не плакала на конюшне, даже когда мой любимый конь получил травму! Даже когда ломались мои кости! Я тренировалась сколько себя помню, с утра до ночи, я знаю каждую косточку в теле лошади, каждый ее мускул! Я могу управлять ею не хуже любого мужчины, а возможно, и лучше!

Он лишь махнул рукой, как будто отгоняя назойливую муху.

- Молодая леди, вы, конечно, пылки. Но традиции есть традиции. На ипподроме никогда не выступала женщина-жокей, и пока я директор, этого не произойдет. Моя репутация, репутация ипподрома…

- Ваша репутация может стать легендой! - вмешался Себастьян, его голос звенел от напряжения. - Представьте заголовки газет! «Женщина бросает вызов вековому укладу!» Люди приедут со всего округа, чтобы посмотреть на это чудо! Вы же сами жалуетесь, что публика стала равнодушна к скачкам! Это же шанс! Шанс, которого не будет еще, может быть, сто лет, пока женщины, возможно, не добьются права участвовать в подобных соревнованиях наравне с мужчинами. Вы сейчас вершитель истории, мистер Абернати, а не хранитель устаревших традиций!

Я поняла, что Себастьян попал в точку. Лицо директора Абернати изменилось, он пожевал губы. Его маленькие глазки забегали, оценивая риски и потенциальную выгоду. Я видела, как он взвешивает все «за» и «против». Тишина повисла в кабинете, тяжелая и давящая.

Наконец он кивнул, словно принял трудное решение.

- Хорошо, мистер Браун, - пробасил он, его голос был скрипучим и недовольным. - Я готов закрыть глаза. Но при одном условии. Если мисс Браун действительно так талантлива, как вы утверждаете, и она выиграет, то часть выигрыша… скажем, пятнадцать процентов… пойдет лично мне… ну то есть на развитие ипподрома. И самое главное: никто, слышите, никто не должен узнать о том, что она женщина. В день скачек она будет переодета мужчиной. От начала и до конца. Если хоть кто-то прознает… я клянусь, вы больше никогда не появитесь на моем ипподроме.

Мое сердце забилось чаще, но не от радости. Внутри меня всё ликовало от того, что я смогу участвовать, но одновременно горело от жгучего возмущения. Переодеться мужчиной… Для меня, которая с детства носила брюки и рубашки, работая на конюшне, в этом не было ничего унизительного. Оскорбительным было то, что мне приходилось это делать из-за того, что я женщина. Из-за того, что меня считали существом второго сорта, не способным на "мужскую" работу. Слова директора о "хрупком теле" и "эмоциональности" всё ещё звенели в ушах, словно клеймо позора, которое они пытались на меня навесить. Вот что по-настоящему жгло и унижало - их слепая, глупая уверенность в том, что женщина не годится для этого, что женщина слабее. Не моя одежда была проблемой, а их шоры и предубеждения. Я вершила революцию, и никто об этом не узнает. Женщины смогут участвовать в забегах жокеями только лет через семьдесят-восемьдесят, а я, Эйлин Фортескью-Браун, делала это сейчас, прорываясь сквозь стену предрассудков.

- Мы согласны, - твердо произнес Себастьян, прежде чем я успела что-либо сказать.

Директор откинулся на спинку кресла, вытирая лоб платком.

- Что ж… Удачи вам, мисс Браун. Она вам понадобится.

И ещё: если хоть одна душа узнает о нашей договоренности, пеняйте на себя.

Мы попрощались и вышли из кабинета, оставив за спиной запах табака и Абернати с его сомнениями.

Наконец-то на свежем воздухе! Мы ехали домой на своих лошадях. Ветер приятно трепал волосы, развеивая остатки напряжения. Я чувствовала себя опустошенной, но в то же время невероятно окрыленной.

- Слушай, Себ, - сказала я, - может, заедем к доктору, навестим Грету?

Себастьян покачал головой.

- Нет, Эйлин, не сегодня. Мне этот директор всю душу вымотал.

Его голос был странно глухим, и я почувствовала, что дело вовсе не в директоре Абернати. Мы ехали молча некоторое время, и я украдкой поглядывала на него. Он выглядел задумчивым, его брови были слегка нахмурены.

- Знаешь, - нарушил он тишину, его голос был едва слышен, - кажется, я нравлюсь Грете.

Я слегка повернула голову, чтобы лучше видеть его профиль.

- Правда? Ну, она милая девушка. Очень добрая. И красивая.

Себастьян горько усмехнулся.

- Да. Но я… я не могу ответить ей взаимностью.

Я не знала, что сказать. Мое сердце вдруг начало биться сильнее. В голове пронеслись десятки вопросов, но я не осмеливалась задать ни один из них. Внезапно Себастьян осадил свою лошадь, и она встала прямо на моем пути. Я вынуждена была остановиться. Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд был таким пронзительным, что у меня перехватило дыхание.

- Потому что я люблю другую, Эйлин, - сказал он. Его голос дрожал.

Меня как будто оглушило, а в ушах звенело. Его слова эхом отдавались в моей голове, переплетаясь с шумом ветра и тихим лошадиным всхрапыванием. Радость? Бессилие? Я не могла понять, что чувствую. Мое сердце металось между эйфорией и каким-то щемящим страхом. Он любит меня? И что теперь? Что мне с этим делать?

В этот момент единственное, что я могла сделать, это бежать. Бежать от этих чувств, от его взгляда, от этой неопределенности. Я стеганула свою лошадь, и она рванула вперед, как будто сама чувствуя мое отчаяние. Я скакала во всю мочь, оставляя Себастьяна далеко позади, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, а слезы смешиваются с дорожной пылью.

Дни после той странной поездки домой пролетели в бешеном темпе. Я старалась не думать о словах Себастьяна, погружаясь с головой в тренировки. Ипподром стал моим вторым домом. Утром и вечером я была там, а Саймон, как верный оруженосец, сопровождал меня. Он был мальчишкой со смышлеными глазами и невероятной жаждой знаний, и я решила научить его всему, что знала сама. На всякий случай. Ведь если я буду участвовать в скачках под видом мужчины, мне нужен будет кто-то, кто сможет мне помочь, прикрыть, если что. Или, не дай Бог, заменить вовсе.

- Смотри, Саймон, - объясняла я ему, наклонившись над головой моей лошади, пока она пощипывала траву, - главное в скачках - это не только скорость лошади, но и твоя голова. Жокей должен быть хитрым, как лис.

Я перечисляла ему все хитрости, которыми пользовались жокеи и профессиональные наездники:

- Во-первых, всегда следи за положением других лошадей. Не дай себя зажать у борта, особенно на повороте. Это худшее, что может случиться. Потеряешь скорость, а вырваться будет очень сложно.

- Во-вторых, научись читать свою лошадь. Если она устала, не гони ее до изнеможения, придержи силы для финишного рывка. Но если она полна энергии, используй это. Чувствуй ее дыхание, ее ритм.

- В-третьих, это позиция. У каждого жокея свой стиль, но есть основы. Легкий наклон вперед, ноги плотно к бокам лошади, чтобы чувствовать каждый ее мускул. Руки должны быть расслаблены, чтобы не мешать ей двигаться, но в то же время держать повод крепко.

- В-четвертых, стартовый рывок. Это критически важно. Нельзя медлить, но и нельзя потратить все силы сразу. Нужно найти золотую середину. Некоторые жокеи специально немного тормозят, чтобы другие лошади их обогнали, а потом, когда те устают, вырываются вперед. Это рискованно, но иногда работает.

- И последнее, но очень важное - это финиш. В последние сто метров отдай все, что у тебя есть. Кричи на лошадь, подбадривай ее, стегай легонько, если нужно. Она чувствует твою энергию. Но помни: никогда не выбивай ее из сил совсем, оставь немного, чтобы она смогла безопасно вернуться.

Саймон слушал меня, широко раскрыв глаза, впитывая каждое слово. Я видела, что он горит желанием узнать все эти секреты. Он был моей тенью, моим помощником, и я чувствовала, что могу на него положиться.

Наконец наступил день скачек. Мое сердце колотилось, как барабан, и по спине бежали мурашки от предвкушения. Я стояла перед зеркалом в маленькой каморке за конюшнями, где мне предстояло перевоплотиться. На столе лежала мужская одежда: брюки, плотная рубашка, жилет, короткий сюртук и жокейская фуражка.

Сначала я тщательно заплела свои длинные волосы в тугую косу, а затем уложила ее так низко на затылке, чтобы она могла полностью скрыться под фуражкой. Это было непросто, и я потратила на это уйму времени. Когда я, наконец, справилась, волосы были настолько плотно прижаты, что голова болела.

Затем настала очередь одежды. Брюки были немного великоваты, но я затянула их ремнем так туго, что чуть не задохнулась. Рубашка сидела вполне сносно, а вот жилет и сюртук… Ох, они были просто огромными! Я выглядела так, будто надела вещи на три размера больше. Я попыталась подтянуть плечи, расправить грудь, чтобы придать себе хоть какую-то мужественность.

- Ну и зрелище! - пробормотала я своему отражению, пытаясь сдержать смех.

Я натянула высокие кожаные сапоги, которые, к счастью, подошли. Последним штрихом была фуражка. Я глубоко натянула ее на лоб, стараясь максимально скрыть черты лица. Мои глаза, кажется, были единственной частью, которая выдавала меня. Они блестели азартом и вызовом.

Я взглянула на себя в зеркало. Молодой человек, немного нескладный, но решительный. Под этой маскировкой я чувствовала себя одновременно смешно и невероятно сильно. Это было странное ощущение - быть собой и кем-то совершенно другим одновременно. Мое сердце стучало в предвкушении. Я готова была выйти на дорожку и показать этим мужчинам, на что способна женщина.