Глава 11

К Зине я поехала на три дня позже, заранее извинившись перед девушкой, потому что мне нужен был Лидваль, а он был занят на обмерах морозовской лечебницы.

Лидваля я всё же дождалась, и сегодняшним утром мы наконец-то выехали к Сухово-Кобылиным. Мотя устроилась рядом со мной, держа на коленях корзину, где под полотенцем остывали пироги Прасковьи. Фёдор Иванович сел напротив и поставил в ноги кожаную сумку с инструментом.

День выдался ясный. С крыш капало, на солнечной стороне снег осел и потемнел, и дворники лениво сгребали его в рыхлые кучи вдоль тротуаров. У съезда с Николаевского моста мальчишка торговал вербой с пушистыми почками, не иначе выгнал ветки в тепле, и, несмотря на то что до Вербного ещё жить и жить, люди всё равно покупали. Нева лежала во льду, но у быков уже чернели промоины.

Дом Сухово-Кобылиных стоял на Английской набережной, старый, в два этажа с антресолями и фасадом на Неву. Я внимательно его оглядела. Штукатурка по цоколю облупилась, из-под неё проглядывал тёмный кирпич, а над окнами второго этажа по стене веером расходились широкие рыжие потёки. Я тронула Лидваля за рукав и указала подбородком наверх. Он посмотрел в ту сторону и, прищурившись, понятливо кивнул.

Лакей принял шубы и повёл нас наверх. Вера Платоновна, невысокая, полная дама в кружевной наколке, из-под которой выбивались седые колечки, встретила нас в дверях гостиной.

— Графинюшка, голубушка, наконец-то! — она расцеловала меня в обе щёки, отступила и растерянно уставилась на Лидваля с его сумкой.

— Вера Платоновна, это мой инженер, Фёдор Иванович Лидваль, — представила я. — Мы к вам не только обедать. Прежде я хочу осмотреть Зинину спальню.

— Спальню? — часто заморгала она. — Помилуйте, зачем же? Зина ничего мне не сказала…

— Затем, что в ней сырость, которая губит вашу дочь. Мы с Фёдором Ивановичем найдём, откуда мокнет, и подскажем вам, как всё поправить.

Вера Платоновна прижала ладонь к кружевам на груди.

— Батюшки! Да разве же графини таким занимаются…

— Александра Николаевна занимается, — донеслось с лестницы. Зина спускалась к нам, придерживая подол, и я отметила про себя перемены к лучшему: на щеках лёгкий румянец, тени под глазами посветлели, и держалась она прямее.

— Маменька, Саша руководит целым архитектурным бюро. Ей по званию положено, — она обняла меня и шепнула в ухо: — Гуляю. Молоко пью. Окна отворяю всякий день, маменька в ужасе. Сплю теперь в бывшей классной, окнами во двор, и представь — кашляю вдвое меньше.

— Вот и славно, — улыбнулась я в ответ, — а теперь покажи мне свою спальню.

Мотя осталась с хозяйкой — вручать пироги и вести разговоры, на которые она была великая мастерица. Мы втроём поднялись на второй этаж.

Спальня стояла нежилой и не протопленной уже третьи сутки — внутри было жутко холодно. Кровать под чехлом, у окна туалетный столик, в простенке между окнами зеркало в бронзовой раме. Окна глядели на Неву, на лёд в синих полыньях у разводья.

Лидваль поставил сумку на пол и достал складной аршин, отвес и длинное шило.

— С вашего позволения, Александра Николаевна, начну с угла.

— Хорошо, Фёдор Иванович.

Работал он молча и аккуратно. Простучал костяшками наружную стену от угла до окна — звук вышел глухой. У подоконника обои вздулись пузырём; Лидваль поддел кромку шилом, отвернул, и под бумагой открылась штукатурка в тёмных разводах.

— До кирпича промокла, — заметил он. — И давно. По кромке плесень пошла.

В наружном углу от потолка тянулась вниз серая полоса, к плинтусу она расширялась. Я приложила ладонь к простенку между окнами — камень тянул холод так, что заломило пальцы. Для сравнения приложила руку к внутренней стене, у двери: она оказалась просто прохладной.

Лидваль тем временем перебрался к изразцовой печи, старой кладки, с медными дверцами. Открыл вьюшку, присел, чиркнул спичкой и поднёс огонёк к устью топки. Пламя стояло ровно, едва подрагивая.

— Тяга едва живая, — заключил он. — Дымоход зарос: сажа, а то и галка гнездо свила. Печь такую толком не протопишь: дрова тлеют, кирпич не прогревается, весь труд впустую, оттого здесь и не просыхает.

Затем Фёдор занялся окном: подёргал створки, провёл ладонью вдоль притвора и поднёс к щели зажжённую свечу, и пламя легло набок.

— Рамы рассохлись, дует, — отметил он. — Но это мелочь, столяр за день подгонит и промажет. — Записал что-то в свою книжечку, смерил аршином простенок, откос, высоту от пола до подоконника.

За дверью послышались быстрые шаги, и в спальню вплыла Вера Платоновна, а следом Мотя с виноватым лицом человека, который не смог удержать периметр.

Хозяйка дома увидела отвёрнутые обои, исковырянную штукатурку, инженера на корточках перед её печью — и ахнула, широко раскрыв глаза.

— Стену!.. Стену ковыряют! Фёдор Иванович, голубчик, да что же это?..

— Маменька, — Зина взяла её под локоть, — Фёдор Иванович ничего не ломает. Он, как доктор, ищет проблему этого дома, чтобы её устранить.

— Вера Платоновна, — вздохнула я, теперь понимая, почему Зина не предупредила мать заранее, — мы сейчас сходим вниз, надобно поглядеть на дом снаружи, а после я всё вам подробно расскажу.

На набережную вышли втроём: я, Лидваль и Зина, с горлом, закутанным в два оборота тёплым шерстяным шарфом. Дворник Кузьма, вызванный лакеем, топтался рядом и косился на нас с опаской. Солнце стояло уже высоко, в его лучах наст на мостовой блестел полированной гладью. Мимо проехали дровни, гружённые сеном, лошадь шумно фыркала, без задора везя свою ношу.

— Извольте сюда, — Лидваль отвёл нас на десяток шагов от фасада и указал вверх.

«Отсюда» всё читалось как по писаному. Водосточная труба шла по стене правее Зининых окон, и на высоте второго этажа её колено разошлось на стыке — между звеньями чернела щель в два пальца. Рыжие потёки начинались ровно от этой щели и расходились по стене так, что накрывали простенок и оба окна. Выше, над карнизом, провис жёлоб, край его оторвался и торчал в сторону.

— Кузьма, — обернулась я к дворнику, — давно труба худая?

Дворник помялся, зачем-то стянул шапку и, скомкав её в руках, ответил:

— Годов пять, барыня. Я управляющему докладывал, ей-богу, докладывал. Он говорит: по осени справим. А по осени то одно, то другое…

— Пять лет, — повторила Зина медленно. — Столько лет я кашляю. А этот… управляющий всё твердил: все старые дома сырые, чего вы от меня хотите?

— Чего хотите? — нахмурилась я, недовольно поджав губы. — Уволить его хотим… Ладно, идёмте в тепло.

Мы зашагали обратно, и я, посмотрев на задумчивую Зину, поделилась мыслями:

— Считай, вода бежит не по трубе, а по стене. Кирпич воду впитывает, к морозам она в нём замерзает и буквально рвёт штукатурку, летом же стена не успевает просохнуть из-за тех же дождей. Изнутри топи не топи — без толку, пока снаружи поливает. Твоей комнате досталось сполна: и худая труба, и северная сторона, и глухой дымоход, и рассохшиеся рамы.

Зина остановилась и снова посмотрела вверх, на рыжину во всю стену, и плотно поджала губы.

В гостиной нас ждал накрытый к чаю стол. Вера Платоновна усадила всех, сама примостилась на краешке кресла и сложила руки, приготовившись слушать мои выводы.

— Дело поправимое, — начала я, и она облегчённо выдохнула. — Первое, что нужно сделать сейчас же, не откладывая: комнату топить и проветривать ежедневно, мебель от наружной стены отставить на аршин, зеркало перевесить, а к рамам позвать столяра. Жить там никому нельзя до самой осени. Второе: как сойдёт снег, пустить кровельщиков: жёлоб и трубу перебрать заново, колено заменить, кровлю над этим крылом проверить. Третье… Штукатурку в спальне отбить до кирпича, и не меньше трёх недель сушить стену жаровнями, и лишь потом штукатурить заново. И последнее — печник. Дымоход прочистить, вьюшки перебрать, под (прим. автора: это дно топки, нижняя кирпичная площадка, на которой горят дрова, отсюда «подовый хлеб», значит, испечённый прямо на поду) переложить. Если после всего этого углы зимой всё же будут стынуть, обошьём стену изнутри по рейкам, с воздушным зазором, но сдаётся мне, до этого не дойдёт.

— Смету составлю к четвергу, — вставил Лидваль. — По первому прикиду работа встанет рублей в четыреста, с материалом.

— Четыреста… — Вера Платоновна прижала дрожащие пальцы к губам. — Дорого больно… Что же, — она тряхнула головой и спокойнее добавила: — Пусть так, здоровье важнее. Александра Николаевна, — она повернулась ко мне, — голубушка, делайте, как считаете нужным.

— Дом у вас крепкий, Вера Платоновна, — улыбнулась я мягко. — Ему нужен уход, только и всего. Мастеров пришлю своих, проверенных, сделают всё отлично.

Лидваль откланялся — ему предстояло много работы, и я отпустила его в бюро. За столом стало по-домашнему: привезённые пироги пошли в ход, Вера Платоновна потчевала и рассказывала, какова Зиночка была в детстве. Зина закатывала глаза и просила маменьку пощадить гостей.

Посыльный явился, когда подали второй самовар. Лакей внёс на подносе узкий конверт:

— Из Клинического института, барышне Зинаиде Модестовне. Ответа ждут-с.

За столом стало тихо. Зина взяла конверт, я увидела, как побелели её губы от переживаний, представляю, какая буря взметнулась внутри неё! У меня самой сердце забилось чаще. Девушка, явно сдерживая нетерпение, сломала печать, развернула листок и быстро пробежала строчки глазами, затем аккуратно положила бумагу на стол, разгладив сгиб ногтем.

— Зиночка, — не выдержала Вера Платоновна, — да не томи же!

Зина перевела взгляд с натюрморта, висевшего на стене, на свою матушку, затем на записку и негромко зачитала:

— «Сударыня, мокрота ваша исследована. В трёх препаратах, окрашенных по способу Коха, туберкулёзных палочек не найдено ни единой. Чахотку отклоняю с чистой совестью. Наличествует застарелый катар бронхов, каковой лечению поддаётся. Жду вас завтра к девяти часам утра для повторного осмотра и назначений. Прошу не опаздывать: в десять у меня обход. Верещагин».

Вера Платоновна повернулась к образам в углу, перекрестилась и тихо заплакала, ссутулившись, не обращая внимания на нас. Мотя поднялась, обняла её за плечи и запричитала что-то утешительное. Зина же смотрела на скатерть немигающим взором.

— Пять лет, — едва слышно прошептала она. — Пять лет я гадала, доживу ли до тридцати. Приданое просила не шить… — она осеклась, коротко выдохнула и подняла на меня блестящие от слёз глаза. — Не буду плакать… Реветь не буду, вот ещё, — и смахнула слезу, крупной жемчужиной скатившуюся по бледной щеке. — Саша, т-ты поедешь завтра со мной к доктору?

— Заеду в половине девятого, — кивнула я.

— Хорошо, — Зина быстро встала, подошла к матери и поцеловала её в мокрую щёку. — Маменька, будет вам. И велите подать наливки, что ли. А я нынче же напишу Василию. Всё как есть напишу: и про катар, и про сырую стену. Пусть знает, какое сокровище берёт — с починенными лёгкими и с починенным домом!

Наливку принесли, и все выпили за здоровье, за доктора Верещагина, за скорую свадьбу и даже за водосточную трубу, чем рассмешили заплаканную Веру Платоновну. Посыльному Зина черкнула короткий ответ: буду к девяти.

В передней, пока лакей подавал нам шубы, она задержала мою руку в своей.

— Спасибо, Сашенька. Я… я не знаю, как тебя благодарить…

— Твоей счастливой улыбки будет более чем достаточно, — порывисто обняла её я.

* * *

Завезя Мотю домой, поехала дальше, на Тринадцатую.

Солнце к трём часам ещё держалось над крышами, с карнизов звенела капель. Крыльцо бюро я увидела издали: у самых дверей стояли двое господ, один прохаживался туда-сюда, второй грелся на солнце, привалившись к перилам, и оба явно чего-то ждали.

В приёмной было не протолкнуться. На лавке вдоль стены сидели заказчики, все стулья заняты, у конторки Куницына выдерживала натиск подрядчика, доказывавшего, что ему было обещано на вторник.

— Обещано вам на четверг, вот и запись, — Куницына развернула к нему журнал. — Придёте в четверг и получите свой документ, ни днём ранее.

Подрядчик крякнул, но более спорить не стал. Из-за двери чертёжной доносился голос Щусева, жарко с кем-то спорящего.

Степанида перехватила меня в сенях и увела в угловую.

— Видала? — она прикрыла дверь и опустилась на стул. — И так с утра до вечера, всякий божий день. Вчера двое не дождались, ушли. Дожили: заказчики на улице стоят, хорошо хоть солнышко, а зарядит дождь — что, зонты им выдавать? Тесно нам, Сашенька. Со всех сторон зажимают.

— Нашла что-нибудь?

— Нашла, — она придвинула ко мне исписанный лист. — На Среднем, близ Четвёртой линии. Каменный дом, в два этажа, окна большие, зала внизу такая, что хоть сейчас ставь чертёжные столы в два ряда. Прежде страховое общество сидело, съехали в собственный дом. Печи я смотрела, исправные, сухо везде. Одна беда — хозяин, купец Гущин, цену заломил: сто шестьдесят в месяц! — Степанида возмущённо пристукнула ладонью по столу. — Красная цена такому дому сто двадцать, ну сто тридцать, я ему в лицо так и сказала. А он мне: не нравится, матушка, — другие возьмут. И ведь возьмут, ироды, вот что обидно.

— Бери.

— За сто шестьдесят⁈

— Поторгуйся до ста сорока пяти, для порядка. Не уступит — бери за его цену, — я села напротив. — Посчитай сама: каждый, кто ушёл, не дождавшись, унёс заказ рублей на триста, а то и на тысячу. Мы на тесноте теряем в месяц больше, чем Гущин просит за год. Дом отличный, окна на юг, для чертёжной лучше не выдумаешь. Всё окупится, и скоро.

Кузьминична поворчала себе под нос про купцов-живодёров, но согласно кивнула.

— Теперь люди, — продолжила я. — В новую контору для начала наймёшь пятерых. Двое архитектурных, двое на обмеры и сметы. А пятого ищи особого, нам нужен мастер по печам, дымоходам и вентиляции, — такой специалист будет у нас нарасхват, на одних лечебницах отобьётся.

— Где ж я тебе его сыщу? — округлила глаза женщина.

Я помолчала. Да уж, действительно, нет у Степаниды нужных связей.

— Я спрошу у Ратманова, а ты полюбопытствуй у Лидваля с Щусевым. Пусть поспрашивают среди своих.

— Поняла, — отозвалась Степанида и вздохнула. — Любишь ты, Саша, задачки непростые подкидывать.

— А то ж, чтобы не скучали, — широко улыбнулась я. — Зови Аграфену, разговор у меня к ней.

Куницына вошла, села на стул, сложила руки на коленях и вопросительно на меня посмотрела.

— Аграфена Тихоновна, для вас есть дело, — начала я. — Красильников с Владимирской зашивается: очередь на мебель до Троицы расписана, а заказы всё идут. Пора заводить собственную мастерскую. Подыщите здание: столярный цех, чтобы светлый, при нём сарай под лес — дерево станем выдерживать своё, — подъезд для подвод, да чтобы печь имелась. Такое место лучше отыскать здесь же, на острове.

— Хорошо, — Куницына кивнула, помолчала мгновение и заговорила своей скороговоркой: — У воды смотреть не стану, там от реки сырость, лесу первая погибель. Глядеть надо ближе к Смоленскому полю, там за лютеранским кладбищем каменные сараи пустуют, бывшие канатные. И сразу извольте сказать, сколько мастеров сажать думаете: от того и размер, и цена зависят.

— Начнём с десяти, с расчётом, что через пару месяцев их будет вдвое больше.

— К пятнице доложу, с ценами и с хозяевами.

— Хорошо, можешь идти, — кивнула я.

Она тут же встала, оправила юбку и вышла.

Степанида поглядела ей вслед и хмыкнула:

— Довольная я ей сверх меры, отличная помощница! Ах да, Сашенька, чуть не забыла, — и вытащила из стопки записку. — От Долгоруковых запрос. Старый князь желает себе кабинет, как у тебя: со шкафом в стене и с этим твоим столом. Пишут, примет наших мастеров в любой день.

— Ответь, что я приеду лично в эту пятницу…

* * *

Домой вернулась к ужину. Войдя в квартиру, наткнулась на Ваську, который при моём появлении тут же поднялся с лавки в передней, в руках он держал суконный, явно новый картуз. За зиму мальчишка переменился: вытянулся так, что запястья торчали из рукавов рубахи, а щёки, прежде впалые, заметно округлились.

— Дозвольте доложить, Александра Николаевна…

— Идём за мной, — остановила его я и пошла вперёд.

Макар вошёл в кабинет следом за мальцом и плотно прикрыл дверь.

— Дежурили втроём, посменно: я, Сенька да Гришка, — начал Васька, дождавшись моего кивка. — Сменялись, чтоб не примелькаться. Морская — место бойкое, мальчишке там стоять сподручно: кому папиросы поднеси, кому санки посторожи, никто и не глядит. Теперь по делу. Первое: посыльный ихний, рябой малый в сером пальто. Всякий день, как начнёт темнеть, идёт с пакетом в контору Аренского, а назад с ответом.

— Так. А второе?

— Второе — Клейст который, — Васька понизил голос, как заправский сыщик, — вчера вышел из конторы и не к дому своему пошёл, а отправился на Миллионную. Мы с Гришкой проследили за ним почти до самого места. Особняк там, недалеко от казарм, ворота с фонарями. Дворник важный, в бляхе, шуганул нас. Зато Сенька у соседского кучера выведал: дом сдан внаём, живёт француз, при посольстве ихнем состоит. Фамилию кучер не выговорил, мусью и мусью. Живёт широко: повар свой, пара выездных лошадей, вина ящиками возят, а по вечерам гости бывают, всё больше в каретах без гербов.

— Молодцы, — похвалила я и отсчитала деньги. — По рублю Сеньке с Гришкой, рубль тебе, и вот ещё рубль сверху — за команду. Дальше глядите так же, только к особняку не лезьте.

— Понял, Александра Николаевна, чай не первый день, — Васька солидно одёрнул пиджачок, из которого успел вырасти, и быстро спрятал деньги во внутренний карман.

— Ступай, — стараясь не улыбаться, отпустила я его. Мальчишка шустро покинул кабинет, и буквально через минуту из кухни до нас донёсся грохот и грозный голос Прасковьи, обещавшей кому-то щей с расстегаем да по хребту и наглой физиономии.

Макар шагнул ко мне.

— Артём из Рыбацкого вернулся, — начал отчёт он. — Дед-сторож при заводике разговорчивый оказался. К мотору наведывались дважды: прошлой осенью и этой зимой. Один и тот же человек. Всё выспрашивал: чей мотор, давно ли лежит, куда хозяин подевался. Второй раз он, сунув деду полтину, полез к мотору и начал что-то срисовывать в свою книжечку.

— Приметы?

— Высокий, бородка козлиная, годов пятидесяти. Дед сказал, что хоть и говорил тот по-нашему, а всё равно чуялся в нём чужак.

— Ясно… — я внимательно посмотрела в его тёмно-карие глаза и добавила: — Макар, подбери ребят, нам нужны толковые, будут охранять Костовича и завод.

— Сделаю, — коротко поклонился Еникеев и тихо вышел за дверь.