Глава 12

Пётр Ильич приехал, когда я, позавтракав, устроилась в своём кабинете и хотела было взяться за новый проект.

— Александра Николаевна, — Пётр шагнул в помещение, — я получил вашу записку и сразу же прибыл.

— Проходите, Пётр Ильич. Настя, кофе гостю.

Мужчина сел, приготовившись слушать. Я тянуть не стала и пересказала ему то, что поведал мне Еникеев.

— Мне не нравится наше молчание, — после минутного раздумья заговорил он.

— Молчание? — не поняла я, удивлённо вскинув брови.

— Именно. Посудите сами, что видят они. Векселя скуплены, опись сорвалась, мотор увезён и заперт за высоким забором, а графиня молчит, на контакт идти не хочет и вообще не очень любезна. Для Аренского и тех, кто за ним стоит, мы сейчас как глухая стена. А человек, упёршийся в стену, рано или поздно идёт искать обходные пути.

Я напряжённо замерла.

— Пожар, нападение… — зловеще продолжил собеседник. — Или новая бумага из ведомства, похитрее описи. Способов много, и все они мне не нравятся, — Пётр с силой сжал подлокотники кресла. — Им нужно показать, что мы открыты к общению. Да, графиня — прижимистая хозяйка, которая своего не упустит, но продать мотор в целом не прочь. Пока идёт торг, противник и не подумает напасть. Зачем портить то, что рассчитываешь купить?

Настя внесла кофе, поставила и бесшумно вышла. Я помолчала, обдумывая.

— Вы предлагаете начать переговоры, так?

— Я предлагаю вам не закрываться, — уточнил он. — Покажите им, что вы готовы к разговору. Сегодня же я направлю Аренскому письмо от товарищества. Вежливое, с приблизительно таким содержанием: доверители мои ознакомились с интересом взыскателя к машине и не исключают возможности уступки, буде условия окажутся достойными. И всё. Пусть первыми цену назовут они.

— А когда они её предложат? — не мигая, смотрела я в его чёрные глаза.

— Мы оскорбимся, — сверкнул Пётр белоснежной улыбкой. — Ответим через неделю, что предложение несерьёзно. Запросим втрое. Потом станем торговаться из-за каждой мелочи: кто платит за перевозку, в каком виде передаётся машина, каким числом писать акт и кому везти ключи. Да, вы будете выглядеть в их глазах вздорной барышней, но ваши действия тем не менее будут вполне объяснимы — вам жаль отдавать задёшево вещь, в которую вложены деньги товарищества. И много лет труда самого Костовича.

— И тянем мы ровно до тех пор, пока Костович не снимет все обмеры и шаблоны, — закончила я его мысль.

— Совершенно верно. Огнеслав Степанович обещал управиться недели за две. Стало быть, четырнадцать дней торга нам нужно выдержать, а это несложно: неспешность в денежных делах — лучшая рекомендация для продавца. И продавать будем как есть, по акту. Они сами, спасибо господину Аренскому, задокументировали каждую ржавчину. Вот пусть по своей же описи рухлядь и принимают.

Я не удержалась от смешка. Аренский, дотошно составлявший опись, чтобы сбить цену и унизить нас, сам себе подложил свинью, и грех этим не воспользоваться.

— Пишите письмо, Пётр Ильич. Пусть играют в эту игру по нашим правилам.

* * *

После обеда мы с Аграфеной Тихоновной поехали за Смоленское поле смотреть канатные сараи.

Место оказалось дальше, чем я думала: за лютеранским кладбищем дома редели, потянулись заборы, огороды под снегом и длинные приземистые строения. Возле одного из них нас ждал приказчик наследников — молодой человек в тулупе поверх сюртука, со связкой ключей в мозолистых руках.

Двор удивил размерами и широкими воротами под подводы, хоть тройкой заезжай. Корпус был каменный, длинный, сажен на двадцать, под железной крышей. Внутри было просторно и, что важнее всего, сухо: я прошла вдоль стен, трогая кладку ладонью, заглянула в углы, посветила свечой под стропила. Ни потёков, ни белых высолов, ни грибного духа, ни гнили по стропилам. Окна шли по обеим длинным стенам, невысокие, но частые, и света для работы было более чем достаточно.

— Полы настелем новые, под верстаки, — вслух прикидывала я, шагами меряя пролёт. — Здесь верстаки в два ряда, головами к окнам. В том конце сборка и склейка, туда же клеевой горн. Конторку отгородим у входа.

— Надобно две железных печи, — вставила Аграфена, ходившая за мной с записной книжкой. — Голландка есть только в пристройке, на весь корпус её не хватит. Пристройку под сушильню леса я осмотрела, когда была здесь в первый раз, она с продухами, канатчики в ней пеньку держали.

— Пойдём, сама хочу посмотреть.

Прежде чем уехать, я ещё раз огляделась. Место было хорошее, тихая окраина, рядом нет жилых зданий, никому наш стук не будет мешать.

— Берём, Аграфена Тихоновна, — решительно кивнула я. — Приступайте к поиску мастеров.

— Мастера будут, — она быстро что-то записала в свою тетрадь. — Красильников двоих краснодеревщиков присоветовал, из своих бывших, и сам же просил передать вам поклон: говорит, вы ему очередь до Троицы сделали, благодарен вам безмерно…

Домой я вернулась в сумерках, замёрзшая, но довольная. В передней на подносе для почты лежала записка от Ратманова, развернула лист и быстро прочитала.

Хмм… Станислав Валерианович Кербедз просит меня пожаловать к нему завтра к одиннадцати часам утра.

Андрей Львович приписал в конце: «Готовьтесь, просто не будет».

* * *

Перед сном, когда дом затих, я пришла в большую гостиную и подняла крышку рояля, пробежала пальцами по клавишам. Перед глазами возникло суровое лицо Петра Громова. Этот мужчина мне нравился, и даже очень. Слова Моти о том, что он ждёт возвращения дяди Михаила, чтобы спросить разрешения ухаживать за мной, всё никак не хотели покидать мои мысли.

Иногда перед сном я позволяла себе помечтать. А каково это будет — стать женой Пети? Давала волю воображению и после ощущала, как алеют щёки, учащается дыхание. Как томление разливается внутри…

— А смогу ли я всю нашу совместную жизнь скрывать от тебя правду? Что я из другого времени, из другого мира? — прошептала сама себе, но ответа не было.

Я заиграла первое, что попросилось. Песня о женщине, для которой без любимого опустела целая земля. И запела тихо, голос у Саши был непоставленный, но чистый, без фальши. И вместе со словами пришло понимание, что не стоит отталкивать Петра, жизнь так коротка, и нужно брать всё, что она тебе даёт, не раздумывая, и благодарить… Благодарить судьбу за шанс любить и быть любимой.

— Если можешь, прилетай скорей… — закончила я и доиграла последние нотки, растаявшие в темноте комнаты, освещённой лишь фонарями с улицы.

— Что это ты пела сейчас? — я вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. Мотя замерла в дверях, в ночном платье, с накинутой на плечи шалью. На лице няни царила полная растерянность. — Сроду такого не слыхала, а за душу взяло, аж под ложечкой заныло… Сашенька, ты сама это сочинила?

Я встала, подошла к ней, приобняла за хрупкие плечи и провела к дивану, усадила и ответила, хотя врать вовсе не хотелось.

— Приснилось, вот и наиграла.

— Ишь ты, — она устроилась поудобнее, смахнула слезинку в уголке глаза и добавила: — Красивая какая песня. Только тоскливая больно… Так и в девках просидеть недолго. Сыграй-ка теперь нашу, про звезду.

Я улыбнулась и снова села за рояль.

— Гори, гори, моя звезда, звезда любви приветная…

Романс лился легко, и я поймала себя на том, что веду его чуть иначе, чем положено, — вплетаю в старый мотив что-то из своего века, какую-то щемящую синкопу, которой здесь ещё не родилось. Получалось странно, но красиво.

— Маменька твоя это певала, — вздохнула Мотя, когда я закончила. — Сядет вечерочком и ты под роялем с куклой оттуда ей подпеваешь… — она шмыгнула носом. — Ну, будет. Давай ещё что-нибудь, только весёлое.

Я сыграла ей польку, и Мотя отбивала такт ногой, забыв про грусть.

Уже в спальне, растянувшись на кровати и глядя в тёмный потолок, думала о судьбе. Благосклонна ли она ко мне? Любопытный, конечно, вопрос.

* * *

Утро началось с переполоха. Дуняша шумно влетела в столовую, отчего Прасковья едва не выронила блюдо с оладьями. Девушка прибежала с ночного дежурства и даже не подумала переодеться.

— Александра Николаевна! Матрёна Ильинична! Меня в клинику берут! — она взмахнула листом, как флагом. — Вчера на курсах объявили, сам профессор Склифосовский дозволил практику в своей клинике при перевязочной. Вот, бумага с печатью.

Бумага пошла по рукам. Мотя, прочитав, удивлённо покачала головой:

— Батюшки, и правда… Это что же, кровищу видеть будешь каждый день? — округлила глаза она.

— Да. Сама буду делать перевязки да накладывать швы, — с достоинством отозвалась Дуняша, горделиво расправив плечи. — Матрёна Ильинична, миленькая, не волнуйтесь, кровь меня давно не пугает. Я же для того и учусь, чтобы не бояться.

— Ишь, прыткая какая, — хмыкнула Прасковья. — Беги, переоденься и садись за стол, пока оладушки не остыли. А то погонят тебя из клиники, тощих нигде не любят.

Дуняша счастливо закивала и вылетела из столовой.

— Надо же, — вслед ей заметила Мотя, — из штейновской сиделки за шесть рублей, да в профессорскую клинику. Вот и говори после этого, что чудес не бывает… А всё ты, Сашенька, где бы мы все были, кабы не ты…

— Не преувеличивай, няня, — ответила я, улыбнувшись. — На самом деле я всего лишь помогла с шансом, а уж как им воспользоваться — в руках самого человека.

— Часто, голубка моя, у людей и шанса нет, — вздохнула Мотя, потянувшись к чашке с чаем…

К Кербедзу выехали в половине одиннадцатого. Волновалась ли я? Ну, может, совсем чуть-чуть. Ведь я всё же успела подготовиться. Как только у меня появилось больше времени, я села за учебники. Мотя оттого и ругалась, что я из-за книг так сильно исхудала, проводя за ними ночи напролёт.

«Урочное положение», «Строительный устав». Отдельной мукой стало черчение. Рука буквально заново училась рейсфедеру и отмывке тушью, здешним шрифтам и условным знакам. Было непросто, но, как говорится, тяжело в ученье, легко в бою.

Дом инженера встретил нас тишиной и запахом медовой выпечки. Лакей принял шубы; Мотя огляделась и решительно уселась в приёмной на стул у изразцовой печи:

— Я тут посижу. С меня учёности не спрашивают, а ты ступай, Сашенька, ступай. И спину держи, — Мотя размашисто перекрестила меня и прошептала: — Ну, с Богом.

Меня провели в кабинет великого инженера. Я шагнула внутрь и поморщилась, настолько здесь было жарко натоплено, духотища. Хозяин дома сидел в глубоком кресле, в тёплом халате, с пледом на коленях.

— Оболенская Александра Николаевна, — сказал он вместо приветствия, разглядывая меня поверх очков. — Садитесь. Формулу вашу я прочёл, — сразу же перешёл к делу он. — Считать вы умеете, что, несомненно, вам в плюс. Теперь желаю увидеть ход ваших мыслей. Не обессудьте, спрашивать стану как студента.

— Спрашивайте как инженера, Станислав Валерианович, — ответила я, садясь. — Студенткой мне не бывать.

Он добродушно хмыкнул:

— Что же, извольте. Балка лежит на двух опорах, груз распределён ровно по всей длине. Где у неё опаснейшее сечение?

— Не отвечу, пока не узнаю, что у неё с концами. Одно дело, если она просто лежит на опорах, как доска на двух табуретках. И совсем другое, если концы наглухо замурованы в стену.

— Вот как? Что же, пусть просто лежит.

— Тогда посередине. Концы свободны, вся тяжесть выгибает её в самой серёдке, там она и переломится.

— А если концы в стену заделаны? — прищурился старик.

— Тогда у самой стены. Кладка не даёт концам шевельнуться, и весь излом приходится на место заделки. И груза выдержит почти вдвое больше, чем лежащая свободно.

— Вдвое? — Кербедз насупился. — Отчего же вдвое, барышня? Полтора. Извольте пересчитать.

Я прикусила язык. Он считал по упругости, и по его счёту выходило ровно в полтора. А то, что балка перед изломом ещё поработает, перераспределит усилия и вытянет едва не вдвое, — это знание будущего.

— В полтора, — согласилась я, нисколько не смутившись. — Прошу простить, увлеклась.

— Увлеклась, — проворчал он. — Занятно, однако, в какую сторону вы увлекаетесь. Иной приврёт в запас, для спокойствия, а вы в работу материала… Хех. Кто вас этому научил?

— Жизнь, Станислав Валерианович. В ней тоже всё зависит от того, на что опираешься.

— О как, — приподнял седые брови он. — Ладно, идёмте дальше, барышня… Отчего солдатам на мосту командуют сбить ногу? Рота весит меньше гружёного обоза, обозу же ехать никто не запрещает.

— Оттого что страшен мосту не вес, а мерность шага, — пожала плечами я. — У всякого пролёта есть свой такт качания, и если солдатский шаг попадёт в этот такт, то каждый новый толчок станет подливать в раскачку. И тогда из малой силы может вырасти большая беда. Обоз же бьёт в настил вразнобой, его толчки спорят друг с другом и сами себя гасят, оттого он и не страшен.

В кабинете ненадолго воцарилась тишина. Взяв снова карандаш в руку, Станислав Валерианович медленно заговорил:

— Анжер. Пятидесятый год, цепной мост, батальон. Мне было всего сорок… Скажите, Александра Николаевна, откуда вы знаете про такт пролёта?

— Отец рассказывал. А ещё я в детстве качалась на качелях и хорошо запомнила: раскачать их можно небольшим усилием, если толкать вовремя.

— Качели! — он коротко хрипло рассмеялся. — Извольте: вся динамика сооружений на детских качелях. Хорошо. Теперь скажите мне, мороз мосту друг или враг?

— Смотря какому мосту и в какое время года, — я позволила себе улыбнуться, старик мне, как и вопросы, нравился всё больше. — Если стройка идёт зимой, то мороз — первый помощник: основание смёрзлось, и подвоз по льду обойдётся вдвое дешевле летнего. Готовому же мосту от него и польза, и вред разом. Железо на стуже делается крепче на разрыв, но хрупче на удар, о чём каждую зиму напоминают изломы рельсов. Лёд в подвижку давит на быки, потому перед ними и ставят ледорезы. Да и сама смена тепла и стужи не проходит даром: пролёт то удлиняется, то укорачивается, и чтобы мост мог двигаться, не ломая себя, на опоры кладут катки. Так что я отвечу вам так: мороз мосту не друг и не враг, он условие задачи, которое принимают в расчёт.

— Условие задачи… Эк вы красиво завернули, — повторил Кербедз, пошамкав губами. Снял верхние очки и посмотрел на меня уже куда благосклоннее. — И последнее по железу. Каков правильный запас прочности? Двойной? Тройной?

Поразмыслив с полминуты, ответила:

— Мне думается, запас прочности — это мера нашего незнания. Там, где нагрузки точно известны, материал испытан, а работа проверенная, довольно и малого запаса. А где начинаются потёмки — усталость железа, раковины в отливке, чужая небрежность или непроверенный грунт, — там запас кладут щедрее. Но и брать его с избытком не годится: лишнее железо стоит лишних денег, а тяжёлый мост сам для себя первая нагрузка. Потому единого правильного числа нет и быть не может. Запас каждый раз свой, по мерке нашего незнания.

В этот раз Кербедз молчал ещё дольше, и я уже начала гадать, не сказала ли чего лишнего.

— Сорок лет, — устало вздохнул он наконец, — я говорю это молодым инженерам. Они почтительно кивают и всё равно делят всё на три, — старый инженер откинулся на спинку кресла и продолжил: — Ну-с, с железом разобрались, оставим его. Ответьте мне на другое, Александра Николаевна: зачем вам диплом? Заказчики к вам и без того в очередь стоят, деньги вы зарабатываете. Экзамен по особому порядку — это комиссия, а в ней найдутся господа, которые станут топить вас с превеликим удовольствием. Зачем вам это? Пощекотать нервы?

— Затем, что подпись на чертеже — это ответственность перед законом, — ответила я, не отводя глаз. — Сейчас за меня подписывает Борис Елизарович, человек честный и мне бесконечно дорогой, но строю-то я, и отвечать за построенное хочу сама, нести всю ответственность, не перекладывая на чужие плечи. Что же до господ из комиссии… пусть топят, вот увидите, я выплыву.

— А если вопросы зададут не по науке?

— Тогда рядом будете вы, Станислав Валерианович, полагаю, вы им не позволите.

И тут он громко от души рассмеялся, закашлялся, махнул рукой на моё движение помочь и, отдышавшись, позвонил в колокольчик. Через минуту лакей внёс чай.

— Дерзкая, — сообщил мне Кербедз с удовольствием, затем сделал глоток. — Отец ваш таким же был, царствие ему небесное. Толковый путеец, спорил со мной однажды до хрипоты о продольном профиле… Ладно. Экзамен мой вы, положим, выдержали. — Он взял со стола немецкий журнал и повернул ко мне. — Вот, посмотрите на эту задачку, я над ней давно сижу. Хочу, чтобы вы на примере увидели, каково инженеру жить с вопросом, на который нет ответа.

Я вся обратилась в слух.

— Бетон в морской воде, — Кербедз постучал пальцем по странице. — В Кронштадте иная кладка на добром портландском цементе за двадцать лет обращается в труху, море выедает её, как червь яблоко. А римские молы в Путеолах две тысячи лет стоят в такой же морской воде — и хоть бы что им. Я грешил на мороз, но в Италии его нет. Списывал на подрядчиков, но римляне воровали никак не меньше наших. Немцы вон пишут о «цементной бацилле», — короткий смешок, — будто бетон хворает холерой. Много лет спрашиваю умных людей. Одни говорят — климат, другие — воровство, третьи — дурной цемент, четвёртые разводят руками. А что скажете вы?

Вот это подарок! Я едва не подскочила, но вовремя себя удержала, ведь ответ я знала, когда-то наткнулась на научную статью об этом.

— Читала я как-то один труд естествоиспытателя, и был он о вулканическом пепле, — я внимательно посмотрела на задумчивого собеседника. Тот качнулся вперёд, ожидая продолжения. — Так вот, вполне может статься, римляне мешали известь не с простым песком, а с пуццоланой, вулканическим пеплом.

— Пуццолану я знаю, Александра Николаевна, — перебил меня он. — И трасс знаю. Не за тем спрашиваю. Отчего один раствор в море крепнет, а другой пухнет и сыплется?

— Потому что дело не в одном пепле, а в том, что морская вода продолжает работу внутри раствора.

Я помолчала, подбирая слова.

— Морская вода проникает в поры, вступает в дело с пеплом и известью, и в толще нарастают новые кристаллы. Они не рвут массу, а ещё плотнее её связывают, запечатывают мелкие трещины. Оттого такой бетон в море не слабнет, а крепнет.

Кербедз окаменел. Так и застыл, даже моргать перестал.

— Дальше, — выдавил он.

— Наш портландский цемент устроен иначе: в нём много извести и глинозёма, а в морской воде довольно сернокислых солей. Соединяясь с цементом, они дают соли, которые растут в объёме и кристаллами распирают камень изнутри — так вода, замёрзшая в кувшине, разрывает его, только здесь этот процесс длится годами. И ваша немецкая «бацилла» вовсе не зверёк, а соль, и чем жирнее раствор, тем скорее она его разорвёт.

— И что же, — голос у старика совсем сел, — средство есть?

— Думаю, есть. В цемент нужно подмешивать то же, что и римляне: вулканический пепел. Но можно не заморачиваться и не гоняться за заморским товаром. У нас ведь есть цемянка, толчёный кирпич. Не поручусь, что она станет трассу ровней, но в ряд опытов её поставить нужно: на таких растворах в старину строили, и соборы стоят по сей день. Но главное, Станислав Валерианович, верить тут не нужно никому, и даже той статье, что я прочитала. Предлагаю наделать кубиков из разных растворов, опустить их на год в морскую воду у любого форта, а как подойдёт срок, вытащить, взвесить и раздавить прессом. Какой состав уцелеет, тот и выиграл.

— Замо-рачиваться, говоришь… Ишь, какое слово мудрёное выдумала, — покачал головой Кербедз, но я видела, что старик мыслями далеко отсюда. — Цемянка? Раздавить прессом? — пробормотал под нос. — Десять лет!.. Десять лет я ищу ответ, а он в каком-то научном журнале… — он откинул плед и встал, опершись на столешницу, тяжело на меня посмотрел. — Догадка твоя может оказаться и неверной, Александра Николаевна… но она первая, которую стоит проверить на деле.

— Так проверим? — тихо спросила я, смело встречая его тёмный взгляд.

— Проверим, отчего ж не проверить? К следующей пятнице изволь представить мне докладную записку — программу опытов. Составы растворов, число кубиков, сроки выдержки, место хранения, способ испытания, смета. Я отпишу Белелюбскому, механическая лаборатория института в его руках, цементы он испытывает не первый год и за такую работу ухватится обеими руками, а то и зубами вцепится. А Совету, — в глазах старика блеснул азарт, — Совету я представлю не прошение о снисхождении к барышне, а исследование, которое институту лестно будет назвать своим. Экзамен тебе всё одно держать. Но входить в залу ты будешь не просительницей.

Я тоже встала и низко поклонилась.

— Благодарю вас, Станислав Валерианович. Записка будет готова в срок.

— Ступай, — он махнул рукой, но, когда я была уже у двери, окликнул: — Александра Николаевна, приходи ко мне поспорить. Ты меня не боишься, слов часами не подбираешь, как некоторые. От них лишь лебезение. Скука смертная. И помирать мне теперь нельзя, как минимум год, пока наши кубики отмокать будут, хе-хе…