Глава 10

Интерлюдия

Лестница в этом доме была пологая, барская, и всё же на втором марше Ратманов придержал шаг: рана на плече к оттепели всё чаще ныла. Звонарёв, поднимавшийся следом с папкой под мышкой, тоже остановился и сделал вид, что залюбовался лепниной.

— Отдышался? — буркнул Андрей Львович, не оборачиваясь.

— Да, — отозвался Борис Елизарович, пряча улыбку.

Дверь им отворил лакей в летах, принял шубы и повёл через анфиладу. В гостиной на стене висела гравюра Николаевского моста с промерами по фарватеру, вставленная в посеребрённую раму.

Кербедз принял их в своём кабинете. Хозяину шёл девятый десяток, и он всегда мёрз, сейчас на нём был домашний тёплый халат поверх сорочки и плед на коленях, у кресла стояла палка с костяным набалдашником. Перед ним на столе лежал раскрытый немецкий журнал, счётная линейка, стопка бумаги с колонками цифр. Старик указал гостям на стулья и заговорил первым, не тратя времени на обсуждение погоды:

— Андрей Львович, а скажите мне, кто придумал ту формулу? Слухи уж больно противоречивы. О ней уже пару недель гудит всё инженерное собрание, а показать её мне никто не удосужился. Нехорошо-с. Я стар, но покамест не покойник, чтобы узнавать о таких вещах последним.

— Затем и приехали, Станислав Валерианович, — Ратманов положил папку на край стола. — Всё здесь. Вывод формулы, поверочные расчёты, два пересчёта моей рукой. И кое-что сверх того.

— Сверх того, говоришь… — Кербедз придвинул папку, раскрыл, надел вторые очки поверх первых и умолк.

Читал он долго. Лакей успел внести чай и унести остывший. Звонарёв разглядывал корешки на полках, Ратманов растирал плечо и следил за карандашом хозяина: тот шёл по выкладкам, кое-где ставя на полях птички, а на третьем листе остановился и мерно застучал торцом счётной линейки.

— Растянутая зона… — проговорил старик под нос. — Стало быть, вы кладёте железо туда, где бетон сдаёт, и считаете их совместную работу единым сечением. — Он поднял глаза. — Кто вывел коэффициент сцепления? Вы, Андрей Львович?

— Нет.

— Борис Елизарович?

— И не я.

— Тогда извольте назвать имя, чего это мне приходится угадывать и тянуть из вас клещами?

Ратманов переглянулся со Звонарёвым.

— Оболенская Александра Николаевна.

Кербедз снял верхние очки и посмотрел на гостей поверх нижних. Молчание вышло длинное.

— Та самая? — уточнил он наконец. — О которой писали газеты? Лечебница, суд, наследство?

— Та самая, — подтвердил Звонарёв. — И раз уж вы читаете газеты, Станислав Валерианович, то знаете, что суд она выиграла. А кроме суда… — инженер вынул из папки второй ворох бумаг, — извольте: привилегия на чертёжный прибор её выдумки, бегунок, испрошена и заявлена. Чертёжное бюро на Васильевском, которое она открыла и ведёт: перестройка склада Серебрякова под жильё для рабочих, сейчас на ней две лечебницы по заказу Морозовой, в которых она будет делать несгораемое перекрытие над операционной. Мебель её работы нынче жаждет пол-Петербурга. Это я вам перечисляю не для восторгов, а чтобы вы понимали: формула не случайная удача. Барышня весьма и весьма умна и талантлива.

— И, увы, ей, — вставил Ратманов, — закрыта дорога к подписи. Она делает проекты, подписывает за неё Борис. Диплома нет и по нынешним правилам быть не может.

Кербедз отложил очки, и некоторое время смотрел на гравюру в простенке, задумчиво пожевал тонкими губами и медленно произнёс:

— Оболенская… Талант и светлая голова, говоришь? Ничего удивительного, её отец, Николай Александрович, был такой же одарённый. Я помню его записку по опорам моста у Смольного, — старик побарабанил пальцами по подлокотнику. — Дельная была записка… А слыхал я, будто с тем мостом теперь неладно.

— Хуже, чем неладно, — Ратманов подался вперёд. — Извольте глянуть вот это заключение, и почему пока стройку оставили.

Кербедз взял бумагу и вчитался в текст, с каждой строкой его лицо всё сильнее мрачнело.

— На моём веку воровали много, — закончив, устало вздохнул он. — Но номера на казённом железе перебивать… — он аккуратно, углом к углу, сложил лист. — Кто вскрыл это дело? Постойте, хотите сказать, тоже она?

— Александра Николаевна заставила нас покинуть дом ночью и привела нас к устою, — ответил Ратманов, едва заметно улыбнувшись воспоминанию. — И первая взяла раствор на ноготь.

— Так,- хозяин дома откинулся в кресле и прикрыл глаза, и с полминуты в кабинете было слышно, как в печной трубе возится ветер. — Теперь говорите, чего вы от меня хотите? Только прямо.

— Испытания особым порядком, — быстро ответил Ратманов. — Не «допустите девицу из милости». Пусть Совет назначит комиссию и проэкзаменует человека, представившего труд. По всей строгости, хоть втрое против обычного. Выдержит — звание и право подписи. Не выдержит — я готов уйти из института и более никогда не брать в руки карандаш.

— Почему вы полагаете, что я стану это двигать?

— Потому что вы, Станислав Валерианович, никогда не боялись, что скажут в департаменте. И вы впечатлены, не отрицайте.

Звонарёв предупреждающе кашлянул. Кербедз посмотрел на Ратманова долгим взглядом и вдруг весело хмыкнул.

— Дерзите, Андрей Львович. Всегда дерзили… Хорошо, — и положил ладонь на папку. — Расчёты я оставлю у себя и пересчитаю сам. Если всё так, как ты утверждаешь, составлю записку в Совет… Но у меня условие.

— Слушаем.

— Прежде записки я желаю говорить с самой Оболенской. С глазу на глаз, без переводчиков вроде вас. Мне надобно знать, чью голову я ставлю на кон рядом со своей: та ли это голова, что в бумагах, или бумаги писаны хором. — Старик потянул к себе колокольчик. — Привозите её. И передайте, чтобы не робела: экзаменовать её будет комиссия, а я всего лишь спрошу пару пустяков.

— Пару пустяков? — хмыкнул Звонарёв, поднимаясь. — У вас, помнится, на приёмке Волховского моста тоже были пустяковые вопросы, но их хватило, чтобы поседел подрядчик.

— Тот подрядчик воровал лес, — безмятежно отозвался Кербедз. — Те пустяки его и выдали.

* * *

Мотор погрузили на сани и повезли на новый адрес, два письма об этом загодя, как положено, были отправлены Аренскому и Селиверстову.

Мы ехали следом за двигателем: я, Костович и Мотя, которую я взяла с собой блюстительницей приличий. За Невской заставой город поменялся. Особняки закончились, вдоль Шлиссельбургского тракта потянулись заборы, штабеля леса, кирпичные корпуса с закопчёнными окнами. Пахнуло гарью и рекой. Костович молча смотрел в окно на проплывающие мимо постройки.

— Приехали, — сказала я, когда сани свернули к воротам с вывеской, читавшейся через одну букву: «Мѣднолитейное и механическое заведенiе А. Т. Ерофѣева». — Хозяин умер пять лет назад, а наследники так и не смогли продать здание, — прокомментировала я.

Сторож отворил ворота, и мы въехали во двор.

Заведение было невелико: кирпичный главный корпус в один этаж, с высокими окнами; сбоку литейный двор под навесом; в глубине сарай и сторожка с дымящей трубой. Сын Ерофеева, не дождавшись покупателя, решился на арендное содержание — со всеми машинами, с правом пользования горнами, за настолько адекватную плату, что моя вторая помощница, увидев контракт, одобрительно поджала губы.

Костович выбрался из саней и прошёл вперёд, цепко осматриваясь, и выражение глубочайшего сомнения на его лице вскоре сменилось удивлением, складка меж бровей разгладилась.

— Это… что же это? — спросил он, оглянувшись на меня.

— Это наш маленький завод, Огнеслав Степанович. Идёмте, я вам всё здесь покажу.

В главном корпусе было холодно, наши шаги отдавались эхом под тёмным потолком. Я вела изобретателя вперёд, а он смотрел и никак не мог насмотреться, поверить, что это вовсе не сон.

— Вот станочное отделение: токарный станок, сверлильный, строгальный и наждачное точило, всё на трансмиссии от паровичка, ремни целые, паровичок проверен, работает исправно; вот кузница о двух горнах, мехи новые, наковальни; это комната под модельную, окнами на юг, тут встанут верстаки для деревянных форм. Дальше литейный двор и вагранка, — перечисляла я, следуя впереди.

У вагранки Костович притормозил. Обошёл её кругом, заглянул в лётку, постучал по кожуху костяшкой указательного пальца, прислушался к звуку. Потом положил на кирпичную кладку обе ладони и постоял так, будто грел руки, хотя вагранка была ледяная.

— Своя плавка, — медленно проговорил он. — Александра Николаевна, вы понимаете, что это? — оглянулся он на меня, глаза его горели звёздами от восторга. — Двенадцать лет я кланялся чужим литейщикам. Приносил модели, платил вперёд, ждал очереди, получал брак и кланялся снова, потому что идти было некуда. А тут… — он ещё раз стукнул по кожуху. — Футеровку перебрать надо. И желоб я бы переложил. А так… Работать можно!

Он двинулся по литейному двору, на глазах молодея, и принялся распоряжаться пустотой: сюда опоки, тут сушить стержни, модельщика посадим к свету, а формовку — вон туда, подальше от ворот, чтобы не студило… Мотя, замёрзшая, ушла к сторожке — я слышала, как она через двор выговаривает сторожу за копоть на стёклах.

Я дала Костовичу ещё минуту, а потом позвала:

— Огнеслав Степанович! Есть разговор, и он не из простых, давайте сядем.

Сели в конторке, где от печки, протопленной к нашему приезду, держалось какое-никакое тепло. Я выложила всё по порядку: Сычёв, контора Клейста, французские деньги. Кому-то по ту сторону границы его двигатель понадобился настолько, что этот кто-то потратил девять тысяч на скупку долгов и нанял лучших петербургских крючкотворов. И всё ради того, чтобы мотор Костовича работал на них, а не на нас.

Костович слушал, и с каждым моим словом темнел лицом.

— Полагаю, шевелиться они начали давно, просто не спешили, а наш с вами союз стал для них неожиданностью, так совпало, и противник ускорился…

Когда я дошла до Клейста, Костович встал и нервно заходил по конторке.

— Я чувствовал! — и в сердцах ударил кулаком в раскрытую ладонь. — Нутром знал, что дело нечисто! Иностранцы… Двенадцать лет никому не был нужен ни я, ни мотор, ни дирижабль мой, комиссия похоронила — своя, русская! А тут на тебе!

— Всё так. Теперь слушайте, что я предлагаю, — я подождала, пока он снова сядет. — Большой мотор в машину не встанет, и вы это сами прекрасно понимаете. Предлагаю взять его за образец. Мастера снимут с него мерки, модельная переведёт кривые в формы. Когда последний шаблон ляжет в шкаф, а прошения о привилегиях на младшего уйдут в департамент… — я поймала взгляд собеседника и договорила: — Мы продадим большой мотор взыскателю. Дорого. Пусть заплатят по нашей цене. Их деньгами мы отольём младшего и погасим ваши векселя.

Продать арестованное имущество самому взыскателю мы вполне могли, и суд от такого исхода будет счастлив. Мотор ведь не заложен, он описан в обеспечение долга, и запрет у нас один: нельзя сбыть его тайком на сторону. А мировая с взыскателем — исход образцовый: спор погашен, все довольны, дело закрыто. Аренский сам напрашивался на это полушёпотом. Из цены зачтутся векселя, разницу доплатят живыми деньгами, пристав снимет арест. Наём наш помехой не станет — прекратим его тем же днём. А главный узел этой конструкции затянул сам Аренский, ещё при описи и понятых, а значит, покупатель письменно уведомлён, что мотор Костовича в разобранном виде и даже позеленел местами, поэтому в будущем с нас взятки гладки, если вдруг мотор не заведётся, а он не заведётся, уж я об этом позабочусь…

От нас же требуется одно-единственное: никогда, нигде, ни при ком не назвать этот мотор исправным. Одна хвастливая фраза — и у них появится иск об обмане. Поэтому будем молчать.

Воцарившуюся после моих слов тишину нарушало ворчание сторожа за стеной да дробный стук лома по льду у крыльца.

— Продать, — повторил Костович севшим голосом. — Отдать врагам своё?.. Александра Николаевна, вы понимаете, что предлагаете? Это же дитя моё. Я, пока его строил, всю душу вложил, я при нём восемь лет жил, жену свою из-за него потерял… — он осёкся, махнул рукой и отвернулся к окну.

Я молчала. Утешать его сейчас значило врать, а торопить — потерять.

— Вы торгуете моим сердцем, — глухо донеслось до меня.

— Вовсе нет, Огнеслав Степанович, — я подошла к нему и встала рядом. — Ответьте мне на один вопрос, только честно. Что вам важнее: чтобы этот мотор остался при вас или чтобы машина с железным сердцем поехала?

Он молчал долго. Смотрел на двор, где под навесом, укрытый рогожами, лежал его зверь, разобранный на узлы.

— Машина, — выговорил он наконец. — Что вы спрашиваете, будто не знаете?.. Конечно, машина.

— Тогда ваш мотор не умрёт. Он весь, до последней кривой, перейдёт в шаблоны и воплотится в другой своей версии, кто знает, вероятно, она будет лучше прежней, меньше, но мощнее? А им достанется полтораста пудов мёртвого чугуна и меди… В любом случае, если вы скажете нет, я его не продам. Решать вам.

— Мёртвого? — подловил он меня. — Хитрая вы, Александра Николаевна, — покосился он на меня, и в уголках его глаз собрались смешливые морщины. Затем он вернулся к столу, сел, положил ладони на столешницу и пальцами простучал какой-то незатейливый мотив.

— Ладно, барышня. Ваша правда: цепляться за старика глупо. Будет вам мотор меньше и мощнее.

* * *

Интерлюдия

Санкт-Петербург

Особняк на Миллионной

Клейста приняли без доклада: лакей молча взял у него шубу и повёл в кабинет с горящим камином, в воздухе витал запах дорогого табака.

Хозяин дома, Люсьен Вернье, состоял при французском посольстве по торговой части и по бумагам; обязанности его были необременительны: выставки да переписка о коммерческих договорах. Было ему сорок пять лет; красив, умён и опасен. По-русски говорил прекрасно, но с Клейстом всегда общался только по-французски.

— Садитесь. Порадуйте меня, месье Клейст. Когда мотор Костовича будет у меня?

Клейст сел, положил свой портфель на колени и спокойно ответил:

— Положение таково, месье Вернье: векселя собраны, опись наложена, двигатель, как мы того и хотели, под арестом. Далее… Появились непредвиденные обстоятельства. Имущество обременено наймом, договор заявлен нотариально прежде предъявления взысканий, и оспорить его скоро нельзя: иск о заключении найма во вред кредиторам суд станет слушать не раньше осени. Вчера двигатель перевезли на другой адрес, за Невскую заставу, в арендованное литейное заведение. Перевезли с письменным уведомлением пристава. Придраться не к чему, люди графини не делают ошибок, — Роберт прочистил горло и договорил: — Месье Вернье, забрать мотор силой бумаг сейчас невозможно. Остаётся лишь ждать.

Люсьен соединил пальцы домиком и холодно посмотрел поверх них на собеседника:

— Ждать… Как же не вовремя появилась эта графиня со своим товариществом! Ещё месяц назад мы бы купили мотор Костовича без помех!

— Месяц назад ваши доверители изволили совещаться, — заметил Клейст. — Я писал в декабре, что медлить не следует. Ответ пришёл в конце января. Нет ничего удивительного, что нас кто-то обогнал. Месье Вернье, — примирительным тоном сказал Роберт, — уверен, со временем мы убедим Оболенскую расстаться с мотором, наберитесь терпения.

— «Со временем» меня не устраивает, — Вернье откинулся на спинку кресла. — Слушайте внимательно, месье Клейст. В апреле мотор должен уйти морем с первой навигацией. Ускоряйтесь. Как вы этого добьётесь, меня не волнует. Хоть угрозами.

— «Угрозами» моя контора не занимается, — возразил Клейст, вставая и перехватывая портфель за ручку. — Мы работаем законно, об этом было условлено с самого начала. И осмелюсь напомнить то, о чём вы осведомлены лучше моего: нынче, когда Париж и Петербург обнимаются на всех парадах, человеку вашего положения скандал обойдётся дороже любого мотора. Моя медлительность — это ваша безопасность. Всё, что можно сделать законом до навигации, будет сделано. Честь имею, месье Вернье.

Оставшись один, Люсьен встал и подошёл к окну.

— А если закона не хватит… — Вернье, глядя на огни ночной столицы, изогнул губы в хищной улыбке, — подберём контору посговорчивее, без правил и условий. В этом городе находится всё, были бы деньги.