Глава 9

Из-за двери смотровой доносились голоса: густой бас Склифосовского и второй, незнакомый, повыше. Слов было не разобрать. Я сидела на жёстком стуле для посетителей и разглядывала кабинет: шкаф с журналами наблюдений да горшок с геранью на подоконнике, которую кто-то исправно поливал. По Кирочной, громко грохоча, проехала подвода.

Мой подарок уже укатили куда-то вглубь института. Забирая столик, служитель обращался с ним бережнее, чем иной санитар с больным.

Я долго думала, какой из ныне существующих материалов подойдёт для столешницы, и крашеное железо отмела сразу — оно ржавеет, а краска под кипятком и карболкой облупится за месяц. Стекло бьётся, как и фаянс с фарфором. Эмалированное железо было бы идеально, но нормальной медицинской эмали здесь пока не делают, а везти из-за границы долго и дорого. И был ещё один вариант, о котором я думала дольше всего. Нержавейка. Но пока её не существовало: без хрома и нормальных печей, без металлургии двадцатого века её не сваришь, даже знай я формулу наизусть. Поэтому выбор пал на мрамор. Да, кислоты он не любит, останутся матовые пятна, но ведь кислотой хирург по столу лить не станет, а всё остальное: кипяток, карболку, спирт и годы использования — камень выдержит лучше дерева и стекла.

Четверть часа, обещанная Склифосовским, растянулась на все сорок минут. Наконец, дверь отворилась, и в кабинет вошли трое: сам Николай Васильевич, Зина, с пятнами румянца на щеках, и худощавый господин лет сорока в застёгнутом на все пуговицы сюртуке.

— Александра Николаевна, рекомендую: Аркадий Матвеевич Верещагин, приват-доцент, по грудным болезням первый человек в институте, — представил его Склифосовский. — Я его выдернул прямо с обхода, так что не обессудьте, если он будет краток.

Верещагин поклонился и сел на стул, не дожидаясь приглашения. Зина устроилась на соседнем с моим, я взяла её ладонь в свою и крепко сжала. Пальцы у неё были ледяные.

— Говорите как есть, Аркадий Матвеевич, — попросила Зина сама. — Я не барышня кисейная, в обморок не упаду.

— Извольте, — Верещагин сцепил пальцы на колене. — Я выслушал вас внимательно, с обеих сторон. Хрипы есть. Свистящие, разбросаны по всему полю, больше в нижних отделах. А теперь главное: верхушки у вас чистые. Чахотка почти всегда начинается сверху, там я не нашёл ничего. Лихорадочного вида у вас нет, румянец ваш от волнения, не от жара. Исхудание сомнительное.

— То есть это не она? — Зина подалась вперёд, глаза её сверкнули безумной надеждой.

— Я сказал бы, что картина больше похожа на застарелый катар бронхов. Им страдает половина Петербурга. Ваш рассказ про спальню окнами на реку это подтверждает. Но обещать я не стану, — он поднял ладонь, останавливая Зинину улыбку. — Сулить наперёд — ремесло гадалок Я возьму вашу мокроту, окрашу по способу Коха и посмотрю под микроскопом. Ответ дам дня через три, возможно, четыре.

Зина медленно выдохнула, было заметно, как она с трудом удерживает в себе радость.

— А до ответа? — спросила я. — Что ей делать эти три дня?

— Первое: вон из той спальни. Немедля, сегодня же! — Верещагин ответил тут же, похоже, ждал этого вопроса. — Комнату взять сухую, тёплую. Второе: проветривать всякий день, хоть в мороз. Третье: гулять не меньше часа. Не по лавкам, а по паркам, неторопливым шагом, горло прикрывать, ртом на морозе не дышать. Кормиться сытно. Пить тёплое молоко, не обязательно кумыс, который сложно достать в зимнюю пору, — добавил он, едва заметно улыбнувшись.

Верещагин поднялся.

— Мокроту соберёте завтра утром, натощак. Склянку вам сейчас выдадут. Пришлёте с человеком сюда, на моё имя.

Он поклонился и вышел, на ходу вынимая из кармана часы.

— Ну вот, — Склифосовский упёрся ладонями в стол. — Аркадий Матвеевич — человек резкий, зато честный. Если он говорит «похоже на катар», это дорогого стоит.

— Спасибо вам, Николай Васильевич, — вздохнула я. — За то, что приняли без очереди, и за Верещагина.

— Будет вам, Александра Николаевна, — он усмехнулся в бороду и кивнул на дверь, за которой не так давно скрылся мой подарок. — Если вас не затруднит, я бы позже обсудил с вами большой заказ на такие вот дивные столики…

В санях Зина долго молчала, глядя на проплывающие мимо дома. Склянку с притёртой пробкой она держала обеими руками.

— Три дня, — произнесла она наконец. — Знаешь, Саша, я пять лет живу с этим страхом… неопределённости. А тут три дня, и будет ответ. Я приму любой. — Она повернулась ко мне, глаза её смотрели с грустью и покорностью судьбе. — Потому что знать, а не гадать, будет для меня куда приемлемее. Можно сказать, лекарство для моих расшатанных нервов.

— Я тебя понимаю, сама такая, тоже не люблю неопределённость… Зина, послушай Верещагина и смени комнату сегодня же. И вот ещё что, — я помолчала, подбирая слова, — пригласи-ка ты меня к себе в гости. Хочу поглядеть, откуда тянет сырость, может, смогу предложить толковое решение… Иней по углам зимой бывает?

— Вроде да. Обои у окна отстали, — Зина наморщила лоб, припоминая. — И зеркало в простенке к утру запотевает. Слуги без конца его протирают.

Да уж, легче вытереть зеркало, чем позвать мастера и избавиться от сырости насовсем. Знакомый подход, и, чего уж там, он куда дешевле.

— Значит, сырость не от реки одной, — я прикинула в уме. — Где-то мокнет стена. Найду за один осмотр, а мастера починят за неделю. Печь в твоей комнате, поди, тоже кладена при Екатерине?

— Ты и в печах смыслишь? — скептически приподняла правую бровь Зина, заставив меня рассмеяться.

— Я знаю людей, которые смыслят. Этого довольно.

— Точно делачка! — она произнесла это слово с удовольствием, покатала на языке. — Лидия думала обидеть, а вышло звание. — Помолчала и добавила другим тоном: — Василию я пока не скажу. Вот придёт ответ, тогда. Не хочу, чтобы он женился на мне из жалости… Приезжай завтра к обеду. Маменька тоже будет рада тебя видеть.

Сани свернули на Литейный. У булочной на углу мальчишка сбивал сосульки с вывески, и приказчик ругал его из дверей, не выходя на мороз.

— Договорились, — кивнула я.

После обеда я приехала на Тринадцатую, где меня ждала Куницына. Аграфена Тихоновна оказалась невысокой женщиной с прямой спиной и обветренным лицом. Пальто на ней было старое, перелицованное, но вычищенное до последней ворсинки; штопаные перчатки в тон. Войдя, она поклонилась мне без угодливости, села на предложенный стул и сложила руки на коленях.

— Степанида Кузьминична немного о вас рассказала, и услышанное мне понравилось, — начала я. — Скажите, вы действительно десять лет вели дела мужа?

— Одиннадцать, — поправила Куницына. — Гаврила Саввич был письмоводителем в казённой палате, и дома на бумаги смотреть не мог. Я вела приход и расход, переписку с домохозяином, тяжбу с артельщиком за попорченную мебель. Тяжбу выиграла.

— А у Сазоновой отчего не прижились?

— Оттого что купчиха Сазонова торгует гнилой пенькой и желает, чтобы об этом молчали. Я при покупателе сказала, что товар лежалый. Вот она меня и согнала с крыльца.

Степанида за её спиной сделала страдальческое лицо. Я спрятала улыбку.

— Вы полчаса, по словам Степаниды Кузьминичны, просидели над нашими закупочными книгами, пока меня ждали. Что же вы там нашли?

Женщина помолчала, а после скороговоркой протараторила:

— Свечи стеариновые для бюро берутся в лавке на Среднем по тридцать две копейки за фунт. Знайте, что на складе Жукова за Калашниковским те же свечи, того же завода, идут по двадцать четыре, если брать от пуда. Бюро жжёт свечей много, за год набежит рублей семьдесят разницы, а то и все девяносто. Второе: бумага. Чертёжную бумагу вам возят от Крылова малыми партиями, и всякий раз с доставкой. Доставка съедает всю скидку. Заказывать надобно вперёд, на два месяца, и склад под неё у вас есть, я видела, сени на Тринадцатой пустуют наполовину.

Она договорила и замолчала. Ни извинений за прямоту, ни вопросительного взгляда. Сидела и ждала, что я решу.

— Жалованье тридцать пять рублей на первые три месяца, — уже не сдерживаясь, улыбнулась я. — Дальше по работе. Закупки, переписка, счета под началом Степаниды Кузьминичны. Подписываете обязательство о неразглашении: всё, что увидите в бюро, остаётся в бюро.

— Когда приступать?

— Завтра. И, Аграфена Тихоновна… Со мной и со Степанидой Кузьминичной общайтесь как сегодня. А вот с заказчиками извольте выбирать слова повежливее.

— Это я разумею, — Куницына встала и оправила юбку. — Своим правда, чужим учтивость. Так и покойный муж говаривал.

Пётр приехал в восьмом часу вечера, когда Настя уже зажгла лампы по всему дому. Вошёл в кабинет и, прежде чем сесть, вынул из портфеля тонкую папку.

— Есть новые сведения, Александра Николаевна. Докладываю.

Мотя внесла чай, поставила поднос и удалилась, оставив дверь в коридор приоткрытой на ширину ладони. Няня и не думала нарушать приличия.

— Начну с Сычёва, — Пётр раскрыл папку. — Игнатий Фомич существует и вправду потомственный почётный гражданин. Живёт на Лиговке, вдвоём с незамужней сестрой, дом свой, но скромный. За ним записана лавка колониальных товаров, и вот тут первая занятная подробность: лавка три года стоит с закрытыми ставнями. Патент выбирается исправно, торговли нет никакой. Прислуги не держит, по клубам не ходит, в карты не играет. Соседи говорят, тихий, богомольный, по средам ездит на Охту к зятю.

— И этот богомольный человек с неработающим делом выложил девять тысяч за чужие векселя? Сильно сомневаюсь, — покачала головой я.

— Ваше сомнение верно. Выложил не он, — Пётр перевернул лист. — Скупкой занимались два биржевых маклера, порознь, каждый по своему кругу кредиторов. Обоим платили щедро, с премией за молчание… Но один из них оказался сговорчивее: за вознаграждение он вспомнил, в каких бумагах получал расчёт. Часть суммы прошла билетами Лионского кредита. Бумаги на предъявителя.

У меня по спине пробежал противный холодок. Лионский кредит. Именно в эти билеты Горчаков перевёл деньги для Софьи. Именно эти бумаги исчезли из купе вместе с саквояжами, и с той ночи их никто не видел. Выходит, Зуев не залёг на дно, а вкладывает добычу в осаду моего двора, и вся эта возня с приставом куплена на деньги убитой женщины.

— Александра Николаевна.

Я подняла глаза. Пётр смотрел на меня внимательно, и по этому взгляду я поняла, что ход моих мыслей он вполне проследил.

— Я подумал о том же, о чём вы сейчас, — кивнул он. — В ту же минуту. И потому потратил время на дополнительную проверку. Билеты, которыми расплачивались с маклером, свежего выпуска, приобретены в декабре через банкирскую контору на Невском, законным порядком, с записью в книгах. Серии другие. К бумагам покойной княгини они отношения не имеют.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, — он выдержал паузу. — Это не те краденые деньги, Александра Николаевна… И тут начинается самое интересное.

Я налила ему чаю, чтобы занять руки.

— Сговорчивый маклер вспомнил и кое-что ещё, — продолжал Пётр. — Поручения на скупку он получал не от Сычёва. Тот только подписывал, что велено. Записки с указаниями, у кого и что покупать, приносил посыльный из конторы на Большой Морской. Контора называется «Р. Ф. Клейст и Ко».

— Клейст и Ко? Впервые слышу, — удивилась я.

— О, это почтенное заведение, — Громов, сделав глоток чая, откинулся на спинку кресла. — Патентно-комиссионная контора. Оформляет иностранцам привилегии на изобретения в России, и иногда русским за границей. Переводы описаний, торговые представительства, взыскания по договорам с заграничными домами. Существует лет двенадцать, репутация чистейшая, ни одной проигранной тяжбы. Хозяин, Роберт Фёдорович Клейст, ревельский немец, зиму живёт здесь, летом разъезжает: Рига, Берлин, Париж. Принят в коммерческом собрании, жертвует на лютеранский приют. Я навёл справки со всей осторожностью: за самим Клейстом нет ничего. Ни долгов, ни личного интереса к вам.

— Тогда зачем ему я? — моё недоумение всё росло.

— Незачем. Мы ошиблись, целью являетесь не вы, — Пётр резко подался вперёд. — Конторы вроде клейстовской своих денег просто так не тратят никогда. Они выступают, так сказать, руками, то есть исполняют поручения доверителей. Кто-то обратился к Клейсту, чтобы он собрал долги Костовича в один кулак, поставил ему Сычёва для вывески, Аренского для суда, и оплатил всё это французскими билетами. Роберт исполняет, получает комиссию и спит спокойно.

Я встала и подошла к окну. Во дворе горел фонарь над воротами каретного сарая. Подходящее здание для работы над машиной мы уже нашли, и завтра мотор перевезут на другой адрес — с письменным уведомлением пристава, чтобы Аренский не заикнулся о сокрытии.

Патентная контора. Иностранные привилегии. Французские деньги.

— Кто-то не хочет дать нам использовать мотор Костовича. И неважно, что именно выстрелит: выкупить наш мотор, или забрать за него деньги, в этом случае на постройку тягача у меня попросту не останется средств, и мотор так и останется грудой никуда непригодного хлама, — вслух резюмировала я, не оборачиваясь.

— Я пришёл к тому же выводу, — отозвался Пётр за моей спиной. — И тогда вечер с приставом читается наново. Помните, что Аренский сказал вам на прощание? Я, простите, всё слышал. Доверитель предпочёл бы уладить миром, за разумную сумму двигатель мог бы… Он не договорил, вы его перебили. Я тогда счёл это обычной наглостью, попыткой сорвать отступное. А теперь думаю, что вас пытались запугать, чтобы вы продали двигатель.

Я смотрела перед собой и не видела заснеженный двор, перед глазами стояли иные картины. Сейчас в Европе Бенц ставит свой «Вело» на поток. Французы выкупили права Даймлера и грызутся за них между собой. Патентные конторы по обе стороны границы скупают привилегии на всё, что вертится и дымит, потому что умные люди давно поняли, куда дует ветер. А в Петербурге, в каретном сарае, хранится настоящее сокровище…

Кто-то за границей знает про изобретение Костовича. И знает ему истинную цену. А ещё не хочет, чтобы Россия в технике вырвалась вперёд.

— Пётр Ильич, — я вернулась к столу. — Ответьте мне как делец. Представьте, вы вложили состояние в собственный моторный завод где-нибудь под Парижем. И вам доносят, что в Петербурге существует мотор, возможно, куда перспективнее вашего. Что бы вы решили?

— Присвоить, — ответил он не раздумывая. — Изучить, внедрить.

— Да. Купить, взять лучшее и использовать. У себя, за границей. А здесь позаботиться, чтобы соперник уже не поднялся.

— Доверитель Клейста не отступится после первой неудачи, — хмуро кивнул Громов. — Будет второй ход. И я пока могу лишь предполагать, какой.

— Оспаривание нашего договора?

— Вероятнее всего. Иск о том, что наём заключён во вред кредиторам. Дело мы выиграем, договор чист, даты в нашу пользу, но полгода оно у нас отнимет. А им того и надо: не выиграть, а тянуть. Ещё они могут пойти в обход суда: перекупить Аверьяныча, который пока упирается, отыскать долги, о которых сам Костович забыл, поднять старые дирижабельные тяжбы… Кстати, о тяжбах, — собеседник отложил папку. — Вас не занимал вопрос, откуда доверитель Клейста вообще узнал про двигатель? Мотор семь лет пролежал в Рыбацком, и никому до него дела не было.

— Занимал. Думаю, ответ на поверхности. Гольдберг мог похвастать. Возчики, что везли железо через полгорода, сболтнуть лишнее в трактирах. И то и другое объясняет, откуда узнали, что мотор перевезли. А вот откуда узнали, чего он стоит…

— Из судебных дел, — тут же сказал Пётр. — Я думал об этом всю дорогу к вам. По дирижаблю «Россия» прошло с десяток тяжб, и в каждой из них мотор описан детально, до последнего болта, с цифрами испытаний. Эти дела лежат в архивах, и всякий поверенный может их взять и изучить, запрета на то для них нет.

Мы смолкли. Часы в столовой отбили девять. Внизу громко хлопнула дверь чёрного хода.

— Макар! — позвала я, приняв непростое решение.

Еникеев тут же возник в дверях.

— Слушаю, Александра Николаевна.

— Два поручения. Первое: Васькиных ребят на Большую Морскую, к конторе «Клейст и Ко». Ни с кем не разговаривать, только лишь смотреть, кто ходит между этой конторой и конторой поверенного Аренского: посыльные, письмоводители, извозчики с одними и теми же седоками, кто угодно. Мне нужны лица и часы, ничего больше.

— Понял. Второе?

— Второе… Пошли Артёма в Рыбацкое, к деду при заводике. Пусть спросит, не наведывался ли кто в эту зиму поглядеть на мотор.

Макар кивнул и вышел. Пётр собрал бумаги в портфель, поднялся и, посмотрев мне в глаза, негромко проговорил:

— Александра Николаевна, готовьтесь к долгой войне.

Я не спешила отвечать, перебирая в уме слова, с которыми пойду к Костовичу.

— Войны не будет, Пётр Ильич, — я тоже встала. — За этот мотор воевать я не собираюсь вовсе.

Громов удивлённо приподнял брови и молча ждал продолжения.

— Этот зверь всё одно слишком большой, будущему тягачу нужен двигатель куда меньше, вдвое легче. Тот, что сейчас лежит в сарае, послужит образцом: мастера снимут с него мерки и шаблоны с кривых, модельщик сделает по ним формы для литья — и на том его служба кончится…

От услышанного в чёрных глазах Громова вспыхнул азарт, но он всё же неуверенно покачал головой:

— Костович не захочет отдать своего монстра.

— Я найду слова… Надеюсь, что смогу убедить его не цепляться за «старика»…

— Если вы решили отдать мотор без борьбы, тогда зачем же посылать Ваську следить за конторой Клейста? — и тут же сам ответил на свой вопрос: — Чтобы понимать, кто ваш истинный враг…

— Да, Пётр Ильич. Получив двигатель Костовича, он, может, и успокоится на время. А когда выйдет наш тягач, зашевелится вновь. И к тому моменту я хочу знать противника в лицо.

— Вы страшный человек, Александра Николаевна, — восхищённо улыбнулся Громов. — И мне теперь втройне интересно, что же будет дальше…