Глава 8

Селиверстов оказался человеком педантичным до занудства. Он положил на верстак лист бумаги, обмакнул перо в дорожную чернильницу и повернулся к Костовичу:

— Придётся вам, господин Костович, называть мне части. Я в машинах ничего не смыслю. Что вижу, то и запишу, а оно, скорее всего, будет неверно. А нам надо всё в точности.

И началось самое мучительное для Огнеслава Степановича. Он, продолжая сжимать в руках гаечный ключ, глухо заговорил:

— Это маховик. Чугунный, литой. Одна штука.

— Ма-хо-вик, — старательно, по слогам выводил Селиверстов. — Один… А эти, зелёные которые?

— Рубашки охлаждения. Медные. Восемь.

— Восемь, — повторил пристав, записывая. — Местами с прозеленью…

Так и шло: пристав спрашивал, Костович отвечал, и двигатель, над которым он трясся столько лет, буквально на его глазах разбирали на составные и обращали в казённый инвентарь — и он ничего не мог сделать, только покорно перечислять.

Аренский наблюдал. Он отошёл к воротам, сложил руки за спиной и смотрел на всё это с выражением человека, который пришёл в театр на пьесу, чью развязку знает наизусть, — и всё же получает удовольствие. Изредка он довольно громко ронял понятым или приставу, учтивые замечания:

— Вы отметьте состояние, господин пристав, состояние непременно… Ржавчина, прозелень. Имущество в небрежении. Это к вопросу о том, умеет ли нынешний владелец беречь вверенное.

Он не мне это говорил, а зевакам у ограды. Складывал по камешку картину: полоумная графиня притащила во двор чужой хлам и не умеет за ним смотреть, а честные кредиторы вынуждены спасать своё добро. Я слушала и молчала. Ответить сейчас — значило проиграть, чего мне вовсе не хотелось.

Я просто терпеливо ждала.

Пётр приехал, когда Селиверстов дошёл до середины листа.

Мой адвокат спешился, кинул поводья Парфёну и, распахивая шубу на ходу, широкими шагами подошёл к сараю.

— Добрый вечер, господа, — поприветствовал он всех разом, и во дворе стало тише. — Продолжайте опись, господин пристав, не отвлекайтесь на меня, вы при исполнении. Я лишь взгляну на определение.

Селиверстов с готовностью подал ему бумагу, при этом явно выдохнув с облегчением, — когда рядом есть человек, знающий правила, значит, скандала не будет, и всё пройдёт спокойно и по процедуре. Пётр читал определение неторопливо, и по мере чтения лицо его становилось всё безмятежнее.

Аренский, почуяв неладное, отделился от ворот.

— Валериан Осипович Аренский, — представился он, слегка поклонившись. — Поверенный взыскателя. С кем имею удовольствие?

Вот как, он даже не потрудился выяснить имя моего поверенного. Настолько самоуверен? Ну, сам виноват.

— Громов, — отозвался Пётр, не отрываясь от документа. — Пётр Ильич.

Что-то в лице Аренского едва заметно дрогнуло. Имя Громова он знал.

— Поверенный госпожи Оболенской и учреждённого ею с господином Костовичем товарищества. — Пётр, наконец, поднял глаза, и в них не было ни вражды, ни любезности, только холодная вежливость. — Мы, кажется, не встречались в делах, Валериан Осипович.

— Опись законна, — вдруг поспешно заявил тот. — Определение окружного суда, всё по форме.

— К описи у меня вопросов нет, — согласился Пётр, складывая документ. — Как и к определению. Вопросы у меня к вам, Валериан Осипович. — Громов повернулся ко мне: — Александра Николаевна, что вам было сказано о существе этой описи?

— Что она оберегает имущество от перемещений, — ответила я. — Так, кажется, вы выразились, Валериан Осипович?

— Да, от перемещений, — подтвердил Аренский с любезной улыбкой. — Именно так. Имущество должно оставаться на месте до разрешения спора.

— Вот как? — приподнял брови Пётр Ильич, нехорошо улыбнувшись. — Прочтите вслух, Валериан Осипович, — и показал оппоненту определение, ткнув пальцем в нужную строку. — Вот здесь. Что именно воспрещается должнику Костовичу настоящим определением. Вслух, будьте любезны, тут понятые и любопытствующий люд, пусть слышат все.

Аренский сделал шаг назад, и не подумав взять протянутую бумагу.

— Полагаю, нет нужды…

— Есть, — перебил Пётр, и от его тона по двору будто потянуло сквозняком. — Вы ведь потратили время, чтобы объяснить моей доверительнице и всем остальным содержание судебного акта, не так ли? Извольте объяснить его теперь и мне.

Впрочем, настаивать Громов не стал, и, хорошо поставленным голосом, зачитал:

— «Воспретить должнику отчуждать, закладывать, дарить либо иным образом распоряжаться поименованным имуществом, а равно скрывать оное от взыскания»… Отчуждать. Закладывать. Скрывать. Здесь ни слова о перемещении, Валериан Осипович. Ни единого. Опись бережёт кредитора от того, чтобы вещь продали или спрятали. Ничего иного.

Аренский открыл было рот, но Пётр уже отвернулся от него к приставу.

— Господин пристав, зафиксируйте, будьте добры, в протоколе три обстоятельства. Первое. Поименованный двигатель — не есть свободное имущество должника Костовича. Двигатель передан в возмездное пользование товариществу по договору найма, заключённому и заявленному нотариально прежде, нежели взыскателем предъявлен хоть один вексель. Копию договора прилагаю, — Громов картинно извлёк из внутреннего кармана аккуратно сложённый лист и положил его на верстак, прямо перед Селиверстовым. — Второе. Товарищество как наниматель вправе пользоваться вещью по назначению, в том числе перемещать её для работ и производить с нею действия, составляющие цель найма, — то есть чинить, собирать и испытывать. Никакая опись этого права не отменяет, ибо оно возникло раньше ареста и обременяет самую вещь. Третье…

Он выдержал паузу. Аренский и все остальные успели понять, что худшее ещё впереди.

— Третье. Прошу зафиксировать, что поверенный взыскателя, господин Аренский, в присутствии свидетелей истолковал судебное определение расширительно — воспретив то, чего суд не воспрещал. Домовладелице, женщине, в отсутствие её поверенного и, заметьте, в поздний час, он объявил запрет, судом не наложенный. Я не берусь утверждать, оплошность это или расчёт. Но в протоколе отметьте.

Стало совсем тихо, зеваки прекратили шептаться, вытянули шеи ещё больше и во все глаза следили за происходящим, ловя каждое слово.

Я смотрела на Аренского и видела, как с него сходит буквально слоями его напускная учтивость. Он приехал разыграть спектакль о сумасбродке и честных страдальцах-кредиторах. Нанял зрителей. Как вдруг всё пошло не по плану.

Громов переписал весь сценарий под себя. И в новой пьесе Аренский выходил уже не спасителем чужого добра, а ловкачом, запугавшим беззащитную женщину несуществующим запретом.

— Вы передёргиваете, — пустил петуха он, резко смолк, откашлялся и договорил: — Я лишь предостерёг госпожу Оболенскую от опрометчивых действий…

— Вы предостерегли её от действий, которые закон дозволяет, — сложил руки перед грудью Пётр. — Это называется ввести в заблуждение. Будь на её месте человек несведущий, и без поверенного, он принял бы всё за чистую монету — и не тронул бы имущества, полагая, что не смеет. А ваш доверитель тем временем тянул бы дело, зная, что работа стоит. Вот отчего вы приехали сами, Валериан Осипович, вы прибыли лично, чтобы напугать Александру Николаевну.

Он произнёс это без всякого нажима, едва ли не сочувственно, отчего Аренский стал белее снега и, плотно сжав губы, молчал. Ему нечего было сказать — всякое слово теперь ложилось в протокол дотошного Селиверстова.

— Господин пристав, — Пётр снова повернулся к приставу. — Продолжайте опись, вас никто не торопит. Это важно и нам, и взыскателю, чтобы после никто не сказал, будто чего-то недостаёт.

— Да-да, Пётр Ильич, — с явным облегчением отозвался Селиверстов. — Всё честь по чести отмечу.

Вскоре дело было сделано. Когда Селиверстов посыпал лист песком и дал расписаться понятым, Аренский подошёл ко мне.

— Сударыня, — сказал он тихо, для меня одной. — Вы напрасно взяли столь боевой тон. Мой доверитель предпочёл бы уладить дело миром. За разумную сумму двигатель мог бы…

— Валериан Осипович, — перебила я так же тихо. — Передайте вашему доверителю — тому, чьё имя вы столь заботливо прячете за Сычёвым, что я запомнила сегодняшний вечер. Он сам выбрал объявить о себе вот так, во всеуслышание, вместо приватной беседы… Мне не по нутру люди, которые начинают переговоры с угроз.

В его глазах мелькнул неприкрытый интерес. Он поклонился и на сей раз ниже, чем требовал политес, и пошёл к воротам.

Двор стремительно пустел. Понятые разбрелись, зеваки, не дождавшись обещанного представления, расходились разочарованные. Селиверстов уложил протокол в портфель, козырнул и пообещал, что копия описи будет доставлена завтра.

Остались мы втроём: я, Пётр и Костович.

— Ну, Огнеслав Степанович, — задумчиво проговорил Пётр, и в голосе его прорезалась сильная усталость. — Работать вам никто не запретил, руки у вас развязаны.

Костович перевёл взгляд с него на меня, потом снова на него и тяжело опустился на перевёрнутый ящик.

— А я думал — конец, — выговорил он хрипло, — всё до винтика отберут. Стою, гляжу, как моё дитя на бумагу переписывают, и думаю: вот и всё, Огнеслав, отлетался ты уже окончательно… — он дрожащей ладонью потёр лицо. — Вы уж простите старика. Я на бумаги ваши серчал, помните? Осторожная, мол, барышня, а оно вон как обернулось. Кабы не ваш договор, забрали бы мотор сегодня же.

— Не забрали бы, — вздохнула я. — Двигатель только повод, Огнеслав Степанович. С его помощью кто-то хочет меня остановить, не дать нашему проекту воплотиться в жизнь.

Пётр остро посмотрел на меня, но никак не прокомментировал моё заявление.

Мы победили в первой стычке. Аренский уехал не разбитым, но задетым. А задетый расчётливый враг опаснее злого…

* * *

Маша привезла ко мне Зину через два дня.

Зина, наслушавшись восторженных рассказов подруг, захотела своими глазами увидеть чудо-мебель Оболенской. И я с удовольствием провела её по всем комнатам, показывая и рассказывая всё, что ей хотелось знать.

Будущая жена брата Маши имела тонкий стан, впалую грудь и большие печальные глаза дивного голубого цвета.

После променада по квартире мы втроём устроились в малой гостиной. Настя принесла нам чай со сладкими пирогами, и пока Зина делилась впечатлениями от увиденного, я слушала, как она дышит.

— Ты нынче как доктор, Саша, — заметила она, поймав мой взгляд. — Смотришь на меня, будто хочешь просветить насквозь.

— Может, и хочу, — не стала отпираться я. — Зина, ответь, пожалуйста, на мои вопросы про твой кашель. Только отвечай как есть, ничего не утаивая.

Она помолчала, потом перевела глаза на пляшущие язычки пламени в камине. Улыбка сошла с её лица.

— А тебе зачем?

— Затем, что «слабая грудь» — это не приговор и даже не диагноз. И я знаю, кто может помочь понять, как с этим недугом бороться.

Она удивлённо на меня покосилась, подумала мгновение и, тяжело вздохнув, кивнула:

— Спрашивай.

И я спросила: как давно её мучает кашель? Сухой или с мокротой? Бывает ли кровь? Ночная потливость? И получила обнадёживающие ответы: крови ни разу не было. Иногда потеет по ночам, по вечерам бывает лёгкий озноб.

Худеет ли?

Платья, пожалуй, стали свободнее, но она думала, это от нервов перед свадьбой.

Как кашель ведёт себя зимой, летом?

Летом, в деревне, ей всегда легче, а в городе к зиме хуже, и особенно дурно в их старом доме на набережной, в её спальне окнами на Неву, где вечная сырость…

Я слушала и составляла картину. Главное, пока не было крови и ночной пот не постоянный. Похудение сомнительное. Зато чёткая связь с сыростью в городском доме.

Не похоже на чахотку, но и отмести этот диагноз я тоже не могла. Описанные признаки слишком размытые и подходили к разным болезням, а на кону стояла жизнь. Гадать я не имела права.

— Зина, — помолчав, заговорила я, — а поехали со мной завтра к одному доктору? Уверена, он сможет подсказать нам, что делать дальше.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом и вдруг тихо спросила:

— Ты думаешь, у меня чахотка?

— Как раз таки думаю, что нет, не она, но нам надо убедиться. Поедешь?

— Поеду, — девушка расправила плечи и твёрдо кивнула.

К Склифосовскому отправились вдвоём на следующий день. Я предупредила профессора запиской, чтобы наше появление не стало для всегда занятого человека сюрпризом. Клинический институт помещался на Кирочной и представлял собой строгое, толково построенное здание. Меня проводили к Николаю Васильевичу сразу, стоило назвать имя.

Великий доктор при виде меня поднялся из-за стола и шагнул навстречу.

— Александра Николаевна! Какими судьбами? Что-то не так с Ольгой Аркадьевной? — обеспокоенно нахмурился он.

— Всё хорошо, Николай Васильевич, вашими молитвами. Точнее, вашими руками. Ольга Аркадьевна получила приглашение на новую службу и не так давно отбыла в Москву, а перед отъездом просила передать вам свою безграничную благодарность.

— Замечательно, что у неё всё сладилось, — покивал он, и я увидела, что он и вправду искренне рад.

— Николай Васильевич, знакомьтесь, Зинаида Сухово-Кобылина, моя подруга.

Доктор и Зина раскланялись, а я продолжила:

— И, прежде чем я расскажу причину нашего визита, не откажите принять подарок в благодарность за спасение Ольги.

Я кивнула Артёму, ждавшему в дверях. Он с помощью институтского служителя внёс подарок и поставил его посреди кабинета.

Это был инструментальный столик. Я долго думала, что подарить человеку, у которого есть всё, кроме дополнительных часов в сутках. Время мне было неподвластно, а вот немного облегчить сложную работу хирурга мне было вполне по плечу.

Предмет был сделан по моим чертежам: никелированный каркас на колёсиках, чтобы катать туда-сюда; столешница и нижняя полка из белого гладкого мрамора. Этот столик можно окатить кипятком, протереть карболкой — и через минуту он снова идеально чист.

Склифосовский, как загипнотизированный, подошёл ближе. Обошёл стол кругом, провёл ладонью по мраморной доске. Костяшками стукнул по краю, прислушался. Качнул на колёсиках. Заглянул под нижнюю полку, ощупал соединения в поисках щелей или мелких ямок, но, судя по довольно сверкнувшим глазам, ни одного изъяна не нашёл.

— Мрамор… Мрамор — это же решение! Моется, кипятка не боится, не ржавеет и карболка его не разъест! И эти ваши колёсики, чудо просто… И ни одной проклятой резьбы, где копится гниль… Кто вас надоумил, Александра Николаевна?

— Вы, — ответила я, улыбаясь. — В ту ночь, когда оперировали Ольгу, вы полчаса бранили мои деревянные столы. Я всё прекрасно запомнила.

Он удивлённо посмотрел на меня и вдруг громко от души рассмеялся.

— Вот оно как! Знаете, сколько людей слушают меня годами и не слышат? — он ещё раз огладил мрамор, будто не веря. — Сердечное вам спасибо, Александра Николаевна. Такой подарок дороже иного ордена, он сослужит добрую службу… А теперь расскажите, что вас привело ко мне? — вернувшись на своё место, он предложил нам сесть напротив.

Кивнув, я сразу же перешла к делу:

— У Зинаиды Модестовны через месяц свадьба, но кашель не даёт ей покоя. Доктора говорят «слабая грудь», советуют пить кумыс и жить в Италии, на том их лечение ограничивается.

Лицо Склифосовского мгновенно переменилось. Тёплая растроганность ушла, на нас посмотрел строгий врач, и в глазах его блеснул профессиональный гнев.

— «Слабая грудь», — повторил он с отвращением. — Кумыс и Италия. Знаете, барышни, сколько народу свели в могилу этими словами? Женщин нельзя подвергнуть осмотру — неделикатно, видите ли, — а что она тем временем угасает, это ничего, это поэтично… Подойдите, сударыня, — без перехода обратился он к Зине. — Не бойтесь, разглядывать вас в бальную лорнетку я не стану. Я вас просто послушаю. Давно ли кашляете?

— Лет с пятнадцати, — Зина шагнула вперёд, и я с облегчением увидела, что тон доктора её не пугает, а, наоборот, успокаивает, — но нынче хуже.

— Кровь бывала?

— Нет.

— Уже хорошо, — буркнул он. — Присядьте вот сюда. Дышите глубже, когда скажу… — он выслушал, выстукал, помял пальцами под ключицами, послушал спину, закончив, выпрямился. — Так, сударыня, а позову-ка я Сергея Петровича, он большой специалист по лёгочной части. Редкий профессионал, он же и посмотрит вашу мокроту под микроскопом, с окраскою. Есть палочка Коха, увидим. А если её нет, будем искать другую причину.

Я едва не задохнулась от благодарности — он сам предложил ровно то, ради чего я всё это затеяла!

— Александра Николаевна, вы позволите мне похитить вашу подругу на четверть часа?

— Да, конечно, Николай Васильевич, — кивнула я. — Зина, я буду ждать тебя здесь, — я мягко улыбнулась немного испуганной девушке. — Помни, ты не одна, я рядом, ничего не бойся.

Склифосовский увёл Зину в смотровую, а я, сцепив пальцы в замок, осталась ждать их в кабинете.