Глава 7

Подруги приехали в четверг, ближе к полудню. Мария Долгорукова и Елизавета Несвицкая, обе разом, как в институтские годы.

Из передней до меня донёсся смех, потом громкий шёпот, потом снова смех. Смеялись обе, но по-разному: Машин смех был грудной, с бархатными нотками, а Лизин рассыпался, как бисер с нитки.

— Сашка! — Лиза влетела в гостиную первой, с порога кинулась мне на шею, отстранилась, оглядела и обняла ещё раз.

Маша вошла следом, обняла меня спокойнее.

— Мы к тебе, между прочим, с ревизией, — объявила Лиза, без церемоний усаживаясь ближе к камину и стягивая перчатки. — По гостиным ходят такие рассказы, что мы решили: надо ехать и смотреть самим.

— Какие же рассказы? — вскинула брови я, уже догадываясь, о чём пойдёт речь.

— Разные! — Лиза сделала большие глаза. — В одних ты чахнешь затворницей и не встаёшь с постели. В других — прячешь в доме сумасшедшего изобретателя, который по ночам куёт железо, не давая спать соседям. А в третьих… — она задохнулась от возмущения, но всё же договорила до конца: — в третьих тебя, Саша, называют делачкой!

— Лиза! — укоризненно шикнула на неё Маша.

— А что? Пусть знает. У Барятинских тебя честят эмансипе, а Лидия придумала и вовсе новое — делачка! Дама, которая сама ведёт дела. Считает деньги и торгуется с подрядчиками. Втолковывает мужикам про кирпич, — Лиза передразнила чей-то томный говорок, и Маша, не сдержавшись, прыснула. — В их устах это хуже, чем «падшая».

— Делачка, — повторила я, прислушиваясь к себе. — А знаешь, мне нравится. Ёмко. Надо будет заказать карточки: «Графиня Александра Оболенская. Делачка».

Лиза ахнула, глаза её стали на пол-лица. Мария покачала головой, но губы дрогнули в улыбке.

— Ох, Саша, ты стала другой, правда, очень смелой и деловой, — подытожила Лиза. — Ну да бог с ними, со слухами. Показывай своё логово! Где тут у тебя куют железо?

Я, посмеиваясь, встала и позвала их за собой. Начала с передней.

— Постой… а где шкаф? — удивилась Лиза. — Насколько я помню, здесь стоял гардероб с резным верхом.

— Продан, — отозвалась я и жестом фокусника нажала на медную кнопку в стенной панели.

Дверца, неотличимая от стены, мягко отошла, открыв нишу во всю высоту: ряды крючков, штанга с деревянными плечиками, на которых сюртуки висели, расправив плечи, как на параде, полка для шляп, решётка для мокрых зонтов понизу — и под ней цинковый поддон, чтобы талая вода не портила пол.

Девочки, приоткрыв рты, заглянули внутрь.

— Шкаф… в стене. А вешалки-то, вешалки — как у мадам Лебрен в примерочной! Зачем они дома?

— Крючок держит платье за шиворот, ткань мнётся, — охотно ответила я. — Здесь всё иначе. Сними своё манто, повесь и увидишь.

Манто расправилось во всю ширину плеч — ни складки, ни залома, чем девушки весьма впечатлились.

В кабинете их, если так можно сказать, взял в оборот стол. Я выдвинула из-под столешницы добавочную доску на полозьях с упором, разложила чертёж, не тронув чернильницу, а потом открыла боковую тумбу, где на выдвижной раме висели, как бельё на верёвках, папки с проектами: каждая на виду, любую можно вынуть, не вороша остальные.

— У папеньки в кабинете, — медленно проговорила Маша, — чтобы найти прошлогоднее письмо, зовут Никифора, и Никифор час носит стопки от шкафа к столу и обратно… Саша, отчего так никто не делает, как у тебя? Это же просто. Точнее, выглядит просто.

Я многозначительно промолчала и повела их в свою спальню.

Перед моей кроватью стояла симпатичная банкетка, обитая сливочного цвета бархатом. Сиденье у банкетки поднималось на петлях, и внутрь можно было, как в ларь, положить чистые одеяла да простыни. Показала шкаф с полками, переставляемые по гнёздам под любую книгу. Продемонстрировала откидную доску в простенке будуара: подняла, подвела под неё кронштейн — и получился письменный столик, освещённый сразу из двух окон; опустила — и перед нами снова гладкая стена, и никакой конторки, вечно загромождающей комнату. Одним движением крутанула угловую вертящуюся этажерку возле кресла, и полка с книгами сама подъехала к руке.

— Она крутится! — Лиза вертела этажерку, как карусель, пока Маша не отобрала.

А в малой гостиной их ждал мой шикарный диван.

С виду диван как диван: дуб со светлой морилкой, полосатая обивка, ничего кричащего. Я сняла подушки, потянула за скрытую скобу, и сиденье выехало вперёд по стальным полозьям, спинка легла, и диван развернулся в широкую постель. В ящике под сиденьем обнаружились подушки и бельё.

Лиза издала звук, который в Смольном сочли бы неприличным.

— Кровать⁈ Из дивана⁈

— Гостевая комната из воздуха, — проницательно заметила Мария. — Утром сложил, и снова гостиная.

Лиза немедленно улеглась на диван прямо в платье, заявив, что обязана «испытать лично». Мария же присела на край, заглянула под сиденье, в устройство полозьев.

— Здесь всё мерено не на глазок, а по человеку, — прокомментировала я, чтобы впечатлить гостей ещё больше. — Столешница по локтю, чтобы спина не гнулась. Полки по вытянутой руке, чтобы обойтись без лесенок. Свет над письменным столом слева, чтобы тень от руки не ложилась на бумаги. Мелочи, но именно из них складывается удобство каждого дня.

— По человеку… — повторила Маша задумчиво. — Я запомню…

Добила их ванная. Чугунная ванна на львиных лапах — тут я эпохе уступила, — а над ней медная дровяная колонка, и из крана, пофыркав, пошла горячая вода.

— Горячая! Из крана! — Лиза сунула руку под струю и взвизгнула. — Маша! Потрогай!

— Колонка греет за четверть часа, и дров ест меньше, чем плита на те же вёдра, — сказала я. — Прислуга не таскает кипяток через полдома, рискуя ошпариться. Рядом ватерклозет с промывкою. Городская вода, ничего невозможного, надо лишь заранее продумать, где трубы, где слив, где топка.

Маша, не спеша, обходила комнаты, как на выставке, и на лице её всё отчётливее проступало выражение — а «почему у нас не так⁈».

— Саша, — обернулась она ко мне решительно, — если ты не против, я привезу сюда маменьку. Нет! Папеньку. Он третий год бранится, что в кабинете тесно, и гостевых не хватает для многочисленных и частых гостей. Увидит твой диван и стену со шкафом… Ох, даже представить не могу, что с ним случится!.. Кто тебе это всё устроил?

— Моё бюро, — улыбнулась я. — Чертежи мои, работа мастера Красильникова и его подмастерьев с Владимирской. Привози папеньку с маменькой. Покажу, расскажу, а пожелают — сделаем и у вас. На то оно и бюро.

— А ведь Александра Николаевна нас сейчас, кажется, ловко превратила в ходячие афишки, — прищурилась Лиза.

— В самые дорогие мои афишки, — согласилась я, и мы одновременно рассмеялись.

В кабинете, куда мы вернулись пить кофе, Маша задержалась у стола, на котором лежал лист с эскизом лечебницы. Она долго разглядывала веерные крылья.

— И это всё ты? Сама?

— С помощниками. Но задумка да, моя.

— Господи, как я тебе завидую, — негромко сказала она вдруг. — Ты вон придумала, и твой прожект будет построен, воплощён в камне… А мне так никто не позволит. Воли мне не дают… Ты знаешь, что я на Бестужевские записалась? На словесное отделение. Целая война была, но всё же моя взяла. Маменька поохала — Смольный, говорит, ты окончила, чего ещё надобно? У курсисток одни папироски да нигилисты на уме! Но смирилась… А Василий дразнится: будешь, говорит, синим чулком… Вот и вся моя победа, Саша. Слушать про словесность два раза в неделю.

— Василию простительно обзываться, — вставила Лиза с лукавством. — Он жениться собрался, у него ум за разум.

— К слову, — Маша посерьёзнела, — тебя велено звать. Свадьба на Красную горку. Билет пришлют, как водится, перед венчанием. Маменька хотела осенью, но брат упёрся: весной. Он у нас нетерпеливый… Оба семейства почтут за честь видеть графиню Оболенскую.

— Делачку, — ввернула Лиза, и мы снова рассмеялись.

— Передай Зинаиде, что я счастлива за неё, — сделав глоток чая, попросила я Марию. — Как она? На балу мне показалось…

Девушки переглянулись, и смех мигом погас.

— Кашляет, — грустно вздохнула Маша. — Мучается, бедняжка. Доктора говорят слабая грудь, советуют кумыс и жить в Италии. Тётушки шепчутся, что Василию нужна жена покрепче. А Зина… ты же её знаешь. Усмехается и говорит, что намерена жить долго, назло докторам и тётушкам.

Я слушала её, а сама думала, что слабой грудью в этом веке называли всё подряд: и бронхит, и астму, и чахотку. Палочка Коха уже открыта, двенадцать лет как, а лекарства нет и не будет ещё полвека. Стрептомицин, изониазид… слова из другой жизни. Здесь от чахотки сгорают целыми семьями.

Я вдруг с пугающей ясностью, от которой вспотели ладони, осознала: ни я, ни близкие мне люди от этой хвори не застрахованы. Мы все дышим одним воздухом, и нет у меня ни прививки, ни антибиотика, только мытьё рук и удача.

Стоп. Хватит разводить панику на ровном месте! Я посмотрела в окно, где не по-зимнему ярко светило солнце.

Итак, что я знаю? У Зины кашель и бледность кожных покровов.

А вот есть ли жар по вечерам, ночной пот? Кровохаркание? Быстро ли теряет вес? Те симптомы, что описали девочки, размыты до бесполезности. С таким же успехом это может быть застарелый бронхит от сырых комнат, или астма, или малокровие. Доктора «кашель у хрупкой барышни» привычно записали в слабогрудые. А осматривал ли её кто-нибудь всерьёз?

Значит, так. Пойду к Склифосовскому, он, как директор в Клиническом институте, подскажет, кто из докторов поможет мне разобраться в недуге Зины. И ещё я непременно должна увидеть её сама, послушать, как она дышит, расспросить о том, о чём нынешние врачи спрашивать и не думают.

— Саша, ты с нами? — окликнула меня Лиза, я перевела взор на растерянно глядевших на меня девушек.

— Маша, — сказала я. — Я хочу навестить Зинаиду, устроишь?

— Конечно, — подруга посмотрела на меня внимательно. — А зачем тебе?

— Я читала о грудных болезнях. Много и без разбору. После гибели родителей только книги отвлекали меня от грустных мыслей… В общем, одно я усвоила твёрдо: «слабая грудь» — это не всегда страшная болезнь. Чаще это всего лишь пустая фраза, которой прикрывают незнание.

— Ты сейчас говоришь, как доктор, — заметила Лиза с любопытством.

— Уметь надо, — хмыкнула я, — казаться тем, кем не являешься.

— Вот уж точно, некоторые только и кажутся, — фыркнула Маша и добавила: — Хорошо, я всё устрою. Жди записку…

Потом был обед и пироги Прасковьи.

Елизавета рассказала про Ниццу. Мария о надоевших ей ухажёрах. Посмеялись, вспомнили учёбу в Смольном… Через час девочки засобирались.

Я стояла у окна и смотрела, как их сани сворачивают за угол, и думала о двух вещах разом. Что из всего наследства прежней Саши эти две — самое ценное. И что через неделю про диван-кровать и горячую воду в ванной будут говорить во всех гостиных столицы, а там, глядишь, и заказы пойдут. Реклама, которую не купишь ни в одной газете: восторг двух княжон, рассказанный маменькам.

После обеда приехала Степанида — по четвергам она привозила с Тринадцатой недельные ведомости, но по выражению лица помощницы я сразу поняла: у неё ко мне есть отдельный разговор.

— Замучилась я, Сашенька, — призналась она.

Разложив бумаги, тяжело опустилась на стул.

— Сама погляди, на мне все заказы и работники, ещё и Московское отделение пиши-отвечай. Кручусь, как белка, а дни не резиновые. Помощница мне нужна, чтоб закупки, счета, письма присматривала, а я бы основные дела вела, не отвлекаясь на рутину.

— Ищи, — согласилась я. — Или уже есть кто на примете?

— Есть, — Степанида сложила ладони на столе. — Аграфена Тихоновна Куницына. Вдова письмоводителя из казённой палаты. Тридцати трёх лет, грамотная, знает счёт и пишет без помарок. Десять лет мужнины дела вела. После его смерти перебивается перепиской бумаг по конторам, платят гроши… Я её по рынку знаю: она тебе про всякую лавку скажет, где выгоднее всего купить, и где не обманут. Всех перекупщиков наперечёт держит, кто с гнильцой, кто честный.

— Пока слышу одни достоинства. Где подвох?

Степанида замялась — редкое зрелище.

— Беда с характером, — созналась она. — Язык у неё… прямой и острый. Намедни купчихе Сазоновой в лицо неприятное сказала, и та её с крыльца согнала… Такая вот Аграфена.

Я улыбнулась:

— Степанида Кузьминична, ты мне сейчас не проблему описала, а рекомендацию. Да я за такой характер доплачивать готова… Вези её. Только уговоримся сразу о положении: она не приживалка и не прислуга. Помощница при управляющей с жалованьем, с ясным кругом обязанностей. Начнёт с закупок и переписки, справится — расти будет вместе с делом.

— Так и передам, — Кузьминична просветлела лицом и хмыкнула: — А ведь она, пожалуй, и правда тебе понравится. Вы с ней… — она поискала слово, — одной закваски…

— Даже так? — усмехнулась я. — Ладно, давай сюда ведомости.

С бумагами просидели до самых сумерек.

* * *

Сразу после ужина, не успела я выйти из-за стола, как на пороге возник Парфён и объявил о прибытии каких-то господ.

— Макар, стрелой за Громовым, — посмотрела на своего телохранителя, тот молча кивнул и отправился выполнять поручение.

Я, надев шубу, вышла во двор и застала момент, когда четверо незнакомцев чуть ли не строем направились к моему сараю.

Дворник Севастьян, появившись из-за угла, преградил им дорогу. Заслышав шум, из неприметной двери выскочил Костович, сжимая в руке гаечный ключ.

Я прошла вперёд и при свете фонаря рассмотрела их всех. Двое в простых тулупчиках да валенках, оставшиеся двое одеты куда примечательнее: один чиновник в форменной шинели с портфелем под мышкой, другой мужчина в отличной шубе с пышным воротником.

— Александра Николаевна Оболенская? — чиновник, заметив меня, вежливо поклонился. — Судебный пристав Санкт-Петербургского окружного суда Селиверстов, Павел Егорович. Прошу извинить за поздний час. Имею определение окружного суда об обеспечении иска: наложение ареста на движимое имущество, принадлежащее господину Костовичу Огнеславу Степановичу, где бы оное ни находилось, с составлением охранной описи. По сведениям взыскателя, имуществом является механический двигатель и находится он во дворе вашего дома.

— По чьему иску? — спросила я спокойно, сложив руки перед грудью.

— Взыскатель — потомственный почётный гражданин Сычёв, Игнатий Фомич. Сумма требований составляет девять тысяч сто сорок рублей с копейками, по векселям и заёмным письмам, приобретённым законным порядком.

Сычёв. Имя не сказало мне совершенно ничего… Девять тысяч с лишком — стало быть, собрали не всё: упрямый Аверьяныч и ещё кто-то пока держались.

Господин в шубе меж тем неторопливо подошёл ближе ко мне и учтиво снял шапку.

— Аренский, Валериан Осипович, присяжный поверенный. Имею честь представлять интересы взыскателя, — поклонился он мне. — Сударыня, прошу вас видеть в происходящем не более чем скучную судебную формальность. Охранная опись не лишает владельца имущества, она лишь оберегает его от… перемещений.

Говорил негромко, но так, чтобы слышали понятые и зеваки, непонятно каким образом объявившиеся подле моего дома в закатных сумерках. Это не случайность, кто-то собрал их здесь, будто на представление в театре.

— Севастьян, отвори ворота в сарай, — сказала я дворнику. — Государевым людям у нас препятствий нет.

Костович посмотрел на меня как на умалишённую. Аренский коротко глянул с проблеском интереса, впрочем, он тут же скрыл проступившие эмоции под маской холодной вежливости.

И, повернувшись к приставу, добавила:

— Приступайте, Павел Егорович.

Пристав кивнул, перехватил портфель поудобнее и шагнул к воротам, понятые, пряча глаза, потянулись за ним. Я стояла на утоптанном снегу, чувствуя спиной жадные взоры зевак, и думала только об одном: поскорее бы приехал Пётр Ильич.