Глава 6

Степанида привезла перспективных архитекторов к десяти, как и уговорились.

Я приняла их в своём кабинете. Первым вошёл Щусев. Совсем ещё молодой, щуплый, в вычищенном, но заметно поношенном сюртуке. Поклонился коротко, без подобострастия, и тут же, не удержавшись, стрельнул глазами по стенам — по развешанным листам с фасадом доходного дома, по Бегунку, стоявшему у окна и сейчас накрытому тканью.

Лидваль шагнул следом, и разница бросилась в глаза сразу. Этот был старше, лет двадцати четырёх, одет скромно, но удивительно аккуратно: накрахмаленный воротничок, сапоги начищены до зеркального блеска, волосы причёсаны волосок к волоску. Поклонился размеренно, представился полным именем и застыл в спокойном ожидании, сложив руки перед собой. Ни любопытства напоказ, ни волнения.

— Садитесь, господа, — я указала на стулья напротив своего стола. — Степанида Кузьминична рассказала вам, чем занимается наше бюро?

— В общих чертах, — ответил Лидваль. — Проекты доходных домов, перестройки, обмерные работы. И, если позволите заметить, о бюро говорят.

— И что же говорят? — заинтересованно приподняла брови я.

— Разное, — он позволил себе лёгкую улыбку. — Что чертежи выходят скорее и чище, чем у иных известных мастерских. И что хозяйка бюро — женщина, чего не было ранее.

— Как видите, и женщины случаются в столь непростом деле, — я едва удержалась от смеха, настолько обескураженно прозвучали его слова. — Вас это смущает?

— Меня смущают дурно выполненные заказы и сорванные сроки, — быстро ответил Фёдор Иванович, поняв, что ляпнул что-то не то. — Прочее меня не касается.

Щусев тем временем не выдержал: он уже стоял у стены и рассматривал проект больницы Морозовой, специально туда прикреплённый, я заметила как он, сосредоточенно нахмурив брови, водил пальцем по веерным крыльям лечебницы, явно позабыв, где находится.

— Это же… — он обернулся ко мне. — Прошу простить. Это палатные корпуса? Отчего они развёрнуты веером, а не поставлены в линию, как принято?

— А вы как думаете?

Молодой человек сощурился, размышляя.

— Солнце, — ответил он. — Каждое крыло ловит свет. И больные из окон не глядят в стену соседнего корпуса… — он запнулся и докончил тише, уже не мне, а больше себе: — И прогулочные дворы между крыльями укрыты от ветра. Это очень хорошо придумано!

— Садитесь, Алексей Викторович, — сказала я, пряча улыбку. — Побеседуем.

Дальше разговор пошёл по делу: что умеют, что чертили, у кого учились, сколько часов готовы работать. Щусев отвечал горячо, срываясь с ответа в рассуждения — за душой у него не было ни гроша, зато было упрямство и голодная жадность к работе, которую не подделаешь. Лидваль отвечал коротко, по существу.

— Теперь главное, — сказала я, когда с расспросами было покончено. — В бюро вы увидите инструменты и приёмы работы, которых нет больше нигде. О них не говорят на стороне. Никому. Каждый, кто поступает ко мне, подписывает обязательство о неразглашении, и нарушение его я буду преследовать по суду, невзирая на лица. Подумайте, прежде чем соглашаться.

До подписания договоров я устроила пробу. Положила перед каждым по листу, по карандашу и назвала задачу: фасад в три окна по осям, ворота слева, обмерять нечего — набросать от руки, как видится, четверть часа сроку. Проба была с двойным дном: мне не фасад был нужен, а то, что они придумают.

Щусев закончил раньше срока. Рисунок у него вышел живой, с нажимом, с тенью, наброшенной в три штриха, — и с ошибкой в пропорциях ворот, которую он увидел сам, едва отодвинул лист, и тут же честно ткнул в неё пальцем: «Вот здесь вру». Лидваль работал все пятнадцать минут, не поднимая головы. Его фасад получился скучнее, но… безупречнее: оси выдержаны, линии одной толщины, надписи ровные, как печатные. Два инструмента, подумала я. Одним рисовать замыслы, другим доводить их до совершенства.

О жалованье поговорили в конце, с каждым отдельно.

Лидваль выслушал моё предложение, помолчал и спокойно назвал свою цену — на четверть выше.

— Отчего же я должна платить вам больше, чем Алексею Викторовичу? — полюбопытствовала я.

— Оттого, что за моими листами не нужно проверять, — ответил он без тени хвастовства, как сообщают прогноз погоды. — Это сбережёт время того, кто будет проверять. Ваше время, сударыня.

Давным-давно я пришла к выводу, что если не жадничать, платить работникам по совести и давать нормальные выходные, то они никуда не сбегут и будут служить верой и правдой, потому и не стала сильно торговаться. В итоге мы сошлись посередине, и довольны, сдаётся мне, остались оба — и он, и я. Лидваль прочёл финальный вариант договора от первой до последней строки, и аккуратно подписал, как по линеечке.

Щусев же вовсе не торговался, он подписал бы, кажется, и соглашение с чёртом, лишь бы пустили к чертежам.

Когда Степанида увела обоих смотреть бюро на Тринадцатой линии, я подошла к окну, поглядела, как они садятся в сани. Забавно всё-таки устроена жизнь. Я знала про этих двоих многое. Сейчас они — обыкновенные способные юноши. Всё остальное им ещё предстояло свершить, и моё дело было простое: не мешать. Ну, может быть, самую малость помочь…

После полудня приехал Мещерин.

Я знала, что он приедет, — вчера вечером он прислал записку, что бумаги по опеке получены и оформлены, — и всё равно, когда Парфён доложил о госте, внутри у меня что-то оборвалось.

Аполлинарий Гаврилович был в той же старой вычищенной шинели, но держался иначе, чем в первый визит: спокойнее, увереннее.

— Всё готово, Александра Николаевна, — заговорил он, выкладывая на стол пакет. — Определение опеки, метрика, подорожные. Поезд завтра в девять утра. Я бы и рад погостить, да место в вагоне взято, и дома ждут. Мария Фёдоровна письмо прислала, — он не удержался, улыбнулся в бородку, — со списком в полтора листа: что купить в столице, чего не забыть, как везти дитя.

— Покажите список Матрёне Ильиничне, — посоветовала я. — Она подскажет, где выгоднее всего купить и где не обманут.

Список Мария Фёдоровна составила и вправду знатный. Мещерин, смущаясь, зачитал из письма кусок: «…фланели купи непременно голубой, у нас такой не сыскать, да ниток шёлковых два мотка, да спроси у людей знающих, чем дитя присыпают, наша аптека держит одно только сомнительное…».

— Она у меня такая, — вздохнул Аполлинарий Гаврилович, бережно складывая письмо и убирая за пазуху. — Командовать любит.

Я слушала и думала, что Тане, пожалуй, повезло больше, чем можно было надеяться.

Сборы заняли остаток дня. Мотя горевала по-своему — хозяйничая. В дорогу были собраны две корзины такой основательности, будто ехать предстояло не до Нижнего, а до Иркутска: пироги, варёные яйца, банка топлёного масла, банка малинового варенья «от простуды», гора пелёнок, тёплое одеяльце. Лукерья не хотела уезжать из Петербурга, но и оставить малютку не могла, потому ходила по детской тихая, заплаканная и всё перекладывала свои и Танины вещи из стопки в стопку, будто от порядка укладки что-то зависело.

Жалованье Лукерье я выдала на полгода вперёд, отдельно на кормилицыны нужды, отдельный конверт «на первое обзаведение».

Вечером, когда всё было собрано и увязано, я пришла в детскую. Таня не спала. Лежала в колыбели, таращила тёмные глаза на огонёк лампадки и сосредоточенно, со всей серьёзностью маленького человека, пыталась одной рукой поймать другую. Я села рядом и стала смотреть.

— Как разберусь с проектами, думаю, навещу тебя, Таня, — шепнула я ей. — А может, на лето заберу погостить.

Таня, наконец-то, поймала кулак, удивилась и немедленно засунула его в рот.

— Правильно, — улыбнулась я тихо. — Никогда своего не упускай.

Я сидела возле колыбели дольше, чем собиралась. В той жизни я вот так же проводила ночи над Антоном, потом над Васькой — сто тридцать лет вперёд и столько же назад, как ни считай, всё выходит нелепица…

Я в целом любила детей. Чужих не бывает, и неважно, какие у них родители.

Утром прощались коротко: я сама так устроила, затянутые проводы никому не нужны. И всё равно в переднюю сошёл весь дом. Прасковья вынесла Лукерье на дорогу узелок со свежеиспечёнными ватрушками, Настя платочком вытирала слёзы, Дуняша, отпросившаяся с утренней лекции, долго держала Таню на руках — она у нас была по докторской части и с девочкой всегда возилась охотно — и наставляла Лукерью про воду, сквозняки и животик такими учёными словами, что Мещерин слушал с почтением, а Лукерья кивала, ничего, кажется, не понимая. Парфён распахнул двери с торжественностью, приличной, по его понятиям, отъезду княжны.

Лукерья с девочкой на руках села в возок. Мещерин долго тряс мою руку и обещал писать «по всей форме, с приложением счетов».

— Пишите и без формы, — улыбнулась я. — Как она спит, что ест, когда пойдёт. Счета счетами, Аполлинарий Гаврилович, но важное в другом.

— Понял вас, — серьёзно кивнул он. — Стало быть, два письма: одно по опеке, другое по-родственному.

Мотя сунула в возок последний свёрток. Вскоре экипаж тронулся, свернул за угол и пропал.

— Ну вот, — вздохнула Мотя и высморкалась в передник. — Проводили малютку. Как она там будет? Не обидят ли?

— Уверена, всё будет хорошо, — ответила я, заходя в дом. — Лукерья Таню в обиду точно не даст и чуть что тут же отпишет мне.

* * *

Костович вошёл в мой кабинет, сжимая под мышкой папку, сел, не дожидаясь приглашения, и с минуту молчал, барабаня пальцами по колену.

— Что решили? — уточнила я, наливая ему чай.

— Подпишу, — он благодарно кивнул, принимая чашку. — Составлено честно, придраться не к чему, хоть я и старался… Но прежде расскажу вам одну штуку, Александра Николаевна, а вы уж сами судите, пустяк это или не пустяк.

Я внимательно, выжидающе на него посмотрела.

— Есть у меня кредитор, Гольдберг, маклер с Садовой. Я ему по векселю должен ещё с восемьдесят девятого года, с «России» долг, старый, лежалый. Пять лет он меня не трогал: знает, что взять с меня нечего, ждал терпеливо, изредка напоминал. А вчера встречаю его случаем и он мне, представьте, кланяется весело и говорит: вы, Огнеслав Степанович, мне более ничего не должны. Я опешил: как так? А так, говорит: продал ваш вексель, и с хорошею премиею, теперь ваш долг — не моя забота.

— Кому продал? — неясная тревога заскребла изнутри.

— Вот! — Костович поднял палец к потолку. — Тот же вопрос и я ему задал. А он плечами жмёт: покупал поверенный, от чьего имени — не сказывал, да мне, говорит, и без надобности, деньги счётом верные… Я бы и это за пустяк почёл, мало ли чудаков вексели скупают. Да только вечером того же дня захожу я к Аверьянычу — второй мой кредитор, лавочник, я ему за железо должен остался, — а он на меня глядит и цедит: являлся, мол, человек, предлагал долг твой перекупить. Аверьяныч упёрся, не продал, из принципа хочет с меня самолично получить. Но приходили, Александра Николаевна. И к нему приходили, и, сдаётся мне, к кому-то ещё.

В кабинете стало тихо, я задумчиво постучала пальцем по столу.

— Сколько у вас всего долгов, Огнеслав Степанович? — спросила, наконец. — По совести, до копейки.

Он покраснел так, что было видно даже через бороду, но ответил тут же:

— Тысяч на одиннадцать наберётся, с процентами ежели. Раскидано по десятку рук: кому вексель, кому расписка, кому по счёту не плачено.

— Перечислите.

Он принялся загибать пальцы: Гольдберг — вексель; Аверьяныч — за железо; литейщику Круглову — по счетам за отливки для «России», давняя история; купцу Селиванову под расписку; какому-то Штромбергу остаток по аренде эллинга; и ещё, и ещё, вплоть до портного, которому Огнеслав Степанович, краснея, сознался, что должен с позапрошлого года. Я записывала за ним столбиком, и выходило, что долги были сплошь за дело: железо, литьё, аренда, работа. Ни карт, ни ресторанов, ни ростовщиков. Человек проедал и прогорал на одном: на своей машине.

— Список перепишите мне начисто, — протянула я ему лист, — с суммами и годами. — Постучав пальцами по столу, тихо добавила: — Кто-то ваши долги собирает в одни руки.

— Выходит, что так, — нахмурился изобретатель.

Я послала Артёма с запиской к Громову. Пока его ждали, Костович успел пообедать и даже вздремнуть.

Стоило Громову явиться, он повторил свой рассказ уже ему. Пётр выслушал молча, а когда Огнеслав Степанович смолк, уточнил день, когда Гольдберг продал вексель.

— Четыре дня назад, — с заминкой ответил Костович.

— То есть назавтра после того, как мотор привезли к вам во двор, Александра Николаевна, — поджал губы Громов.

— Может, совпадение? — без большой веры спросил Костович.

— Может, — согласился Пётр. — А теперь послушайте меня оба, и очень внимательно. Скупка долгов — вещь законная. Придраться не к чему: всякий волен покупать вексель, как берут лошадь. Но делают это с одной целью — сосредоточить все требования в одном кулаке и предъявить их разом, в день, который выберет покупатель. Порознь ваши кредиторы, Огнеслав Степанович, были стая беззубых собак: каждый ждал и надеялся. В одних руках это голодный волк. Он придёт с исполнительными листами и возьмёт всё, что найдёт за вами в тот день.

— Да что за мной брать-то⁈ — Костович развёл руками. — Голь перекатная. Инструмент да книги.

— Ещё на прошлой неделе так и было, — прищурился Пётр. — А сегодня вы без пяти минут пайщик товарищества с капиталом графини Оболенской. Понимаете теперь, что покупают? Не ваши старые долги. Вашу новую жизнь.

Костович враз побледнел.

— Бумаги, — прохрипел он севшим голосом и рванул завязки папки. — Давайте подписывать договор. Сей же час.

Подписали при двух свидетелях: Алексее Митрофановиче и Матрёне Ильиничне. Затем няня, торжественности ради, подала чай в парадных чашках.

— Ну, Александра Николаевна. Десять лет никто со мной дел вести не хотел. Вы первая. Спасибо вам за доверие, — сказал изобретатель, забирая свой экземпляр.

— Сочтёмся, Огнеслав Степанович, — отозвалась я. — Соберите мне такую машину, чтобы слава о ней гремела на всю страну.

Пока он с чувством пил чай, Пётр вполголоса объяснил мне расстановку:

— Договор помечен нынешним числом, завтра же с утра я его заявлю — и в этом наше главное преимущество. Всё, что товарищество наживёт впредь, для его кредиторов недосягаемо. Взять с Огнеслава Степановича смогут только его личное. А личное — это мотор. Будем честны, придут именно за мотором. Это единственная ценная вещь, какая числится за должником.

— Отчего же раньше за ним не шли? — Костович отставил чашку. Оказалось, чай не мешал ему слушать. — Векселя мои не первый год по рукам гуляют. Столько лет никто пальцем не тронул, а тут…

— А рассудите за них, Огнеслав Степанович, — Пётр повернулся к нему. — У одного ваша расписка на восемьсот рублей, у другого на тысячу. Что ему с ней делать? Идти в суд, платить пошлины и поверенному ради чего? Ради доли в машине, которую с торгов никто не возьмёт и которую надобно ещё где-то хранить? Оттого ваши кредиторы годами и сидели смирно: поодиночке ваш мотор был им ни к чему. Долг держали не как товар, как удавку: авось разбогатеет, тогда и спросим.

— Так что же переменилось?

— Две вещи разом. Первое — большая часть ваших долгов вскоре будет сосредоточена в одних руках, а одному человеку и тяжба, и арест уже по карману и по смыслу. А второе переменилось, когда мотор привезли на Литейный, — Пётр коротко взглянул на меня, — значит, у механизма появились покровители с деньгами. С должника, у которого пусто, взять нечего. А вот прижать людей с деньгами, которым дело дорого, — это уже расчёт: либо выкупят долги втридорога, лишь бы работать не мешали, либо дело задохнётся, не начавшись. Ему, полагаю, годится и то и другое.

— И что же нам делать? — тихо спросил Костович. Пальцы его сжали парадную чашку так, что я испугалась за целостность хрупкого фарфора.

— Потому в договоре и стоит условие: товарищество берёт двигатель внаём с правом выкупа, наёмная плата зачтена вперёд. На моторе теперь лежит наше обременение. Продать его с торгов через нашу голову нельзя: товарищество — первый кредитор в очереди. Увезти со двора тем более: он в найме, самовольный вывоз — уже уголовное дело, не долговое.

— Стало быть, не отберут? — изобретатель с нескрываемым облегчением выдохнул.

— Отобрать — нет. Испортить нам жизнь — сколько угодно, — Пётр не стал подслащать пилюлю. — Пристав с исполнительным листом, опись, сургуч на воротах сарая до разрешения спора. Работа встанет: если повезёт, на недели, если нет — на месяцы. Но это не всё. Сделку нашу попробуют оспорить, скажут, заключена во вред кредиторам, нарочно, чтобы увести имущество из-под взыскания. Оттого я и тороплюсь с датами: мы подпишемся и заявимся прежде, чем нам предъявят хоть один долг. Это наш щит. Впрочем, по нему будут бить со всей силы. Готовьтесь к тому, что тихо не будет.

Помолчали, каждого из нас одолевали мрачные мысли.

— Я хочу знать, кто такой ушлый… то есть, — я осеклась, подбирая подходящее определение, — кто столь предприимчивый?

— Можно и «ушлый», — отозвался Пётр, едва заметно улыбнувшись. — По существу верно. А что это за господин такой, я выясню. Тот, кто скупает долги через маклеров, платит премию за молчание, но у всякого молчания есть цена, а у меня есть знакомства. Дайте мне неделю.