Глава 14

Интерлюдия

В литейном заведении Ерофеева топили оба горна и железную печь при конторке, и всё равно к ночи по углам цеха намерзал иней. Костович и его помощники, нанятые Александрой, работали не покладая рук. Старый мотор лежал на трёх верстаках разъятый, как туша на бойне. Двое механиков заканчивали обмер шатунов — один диктовал размеры, второй записывал в ведомость и повторял каждое число вслух.

— Семь и три четверти…

— Есть семь и три четверти.

Ведомости у механиков были у каждого свои, и работали они по разным углам цеха. Так распорядилась графиня, и Костович, поворчав для порядка, признал её правоту: один снимает цилиндры, другой шатуны, ведомости к вечеру сдаются ему и запираются в сундук, и ни в одной голове, кроме его собственной, нет цельной картины. Обидно для хороших работников, зато спокойно для дела, поскольку времена нынче такие, что спокойствие дороже обид.

Огнеслав Степанович слушал перекличку вполуха. Перед ним на конторке лежали его старые тетради, и всякий раз при взгляде на них настроение его делалось чернее сажи. Семь лет в сыром помещении, где ему пришлось работать, даром не прошли: крайние страницы сопрели, чернила по сырости расплылись лиловыми облаками, а листы с регулировочными таблицами слиплись в единый ком, и при попытке разнять их бумага сходила слоями. Вот таблица подачи керосина по оборотам — половины столбца нет. Вот углы опережения вспышки для холодного и прогретого хода — цифры размыты.

Он тогда, в восемьдесят седьмом, вымерял эти таблицы четыре месяца, по искре и звуку, даже по цвету выхлопа. Моложе был, энергии поболе, чем сейчас, он буквально ночевал у мотора. Если бы его записи не испортила сырость, не пришлось бы делать обмеры, тратить на эту возню драгоценное время, но что есть, с тем и работаем.

Костович отодвинул свои тетради, набил трубку и закурил. Не спеша встал и прошёлся вдоль верстаков, дымя и прикидывая. Покупатели получат мотор, Александра хочет отдать его с поломкой, но… И тут вторая мысль догнала первую, и от неё Огнеслав Степанович засмеялся в голос, так что механики обернулись.

— Работайте, работайте, — весело махнул он рукой.

Сердце его двигателя — не цилиндры и не вал, это всякий кузнец отольёт. Сердце — испаритель. Керосин не бензин, сам гореть не рвётся: его надо прогреть, распылить, провести через лабиринт каналов, где он смешается с воздухом в правильной пропорции. Весь секрет в геометрии этого лабиринта, в перегородках и сечениях, которые он рассчитывал и перепаивал одиннадцать раз. Снаружи — закопчённая медная коробка. Внутри — одиннадцать лет его жизни.

Так вот. Коробок будет две.

Ночью, когда механики ушли на постой, Костович остался в цеху один. Достал листы красной меди и разметил второй испаритель. Сперва хотел сделать просто копию на слабом припое, и практически сразу отбросил эту мысль, не дочертив первого канала. Копия есть копия: попадись она терпеливому человеку, который не станет гнать мотор, а первым делом аккуратно распаяет коробку и обмерит нутро, — и пиши-пропало. Нет, рисковать никак нельзя.

Почесав макушку, рассудил иначе: снаружи двойник повторял старый испаритель до последней заклёпки, до вмятины на боку, которую Костович любовно воспроизвёл молотком. Внутри же всё было «почти так»: перегородки сдвинуты на полдюйма, сечения каналов другие, жиклёры рассверлены щедрее — геометрия разумная на вид, грамотная, такую не стыдно показать инженеру. Только мотор с ней будет пить керосин вдвое и тянуть вполсилы. На короткой приёмке, на малом ходу, этого не увидит никто: на малой тяге керосин прощает многое. А кто вздумает копировать — скопирует пустышку, и год будет ломать голову, отчего снятый до волоска мотор не желает повторяться.

Это был первый «подарок» врагам. Второй он навесил припоем: перегородки настоящего испарителя сидели на твёрдом медном, что держит до белого каления, в двойнике те же перегородки легли на третник, мягкий оловянный припой, каким лудят самовары. Третник плывёт при двухстах тридцати градусах.

Расчёт выходил простой, как капкан. Без его таблиц мотор станет чихать и терять силу, и покупатели сделают то, что делают все нетерпеливые люди на свете, — керосина дадут пощедрее и погонят обороты. Смесь пойдёт богатая, горячая. Испаритель раскалится, олово потечёт по каналам, перегородки оторвутся и осядут, лабиринт сомкнётся — и первая же обратная вспышка спечёт медную утробу в сплошной ком. Дыму будет на весь двор. А в оплавленном ломе не сыщет геометрии даже господь бог.

Терпеливые перечертят обман, а нетерпеливые получат лом. В обоих случаях они с Оболенской будут не при делах, потому что продали работающий механизм. А уж как он повёл себя на испытаниях, не их проблемы.

Старый мотор, семь лет гнивший в сарае, умрёт на испытаниях от старости — о чём, кстати, имеется опись, составленная их же поверенным.

Настоящий же испаритель останется дома.

Остаток ночи он просидел над чистым листом. Для трактора и катера, а он хотел делать двигатели и для судов, нужен другой зверь. Четыре цилиндра вместо восьми, зато обороты вдвое выше — силу даст ту же, а весом выйдет пудов в пять, и его снимут с телеги двое рабочих, а не шестёрка с талями. Поршни отлить лёгкие, вал ковать из никелевой стали — её варят для брони, шатун из неё не устаёт. Картер… Костович пожевал мундштук и вывел на листе слово, от которого у графининой управляющей случится сердечный припадок: алюминий. Серебро из глины, лёгкое, как сосновая доска. Дорого? Дорого. Зато мотор окупит себя первым же летом.

Он уже видел, каким будет новый вид двигателя: приземистый, ладный, четыре цилиндра попарно, врозь друг от друга, чтобы дышали воздухом. Такой встанет на катер — и катер пойдёт против невского течения без чёрного дыма и кочегара. Такой встанет и в трактор, и потянет плуг там, где восьмёрка лошадей не вывезет. А если бог даст пожить, то когда-нибудь такой мотор, совсем лёгкий, четвёртый или пятый по счёту от нынешнего, поднимет в воздух дирижабль «Россия». Он мечтал застать это при жизни.

Под утро список был готов: алюминий в болванках, никелевая сталь на вал, фосфористая бронза на втулки, красная медь листом и трубкой, асбестовый шнур на прокладки.

Список ранним утром отправился в дом Оболенской.

* * *

Степанида с толстой конторской книгой и Аграфена Тихоновна с новенькими счётами, у которых ещё блестели лакированные рамы, расселись в моём кабинете рано утром, Настя принесла чай, разлила по чашкам и тихо удалилась.

— Начнём с прихода, — Куницына щёлкнула костяшкой, — за февраль по проектному бюро три тысячи восемьсот сорок, из них авансов на новые заказы тысяча двести. От Морозовой за лечебницы этапный платёж, две с половиной тысячи, деньги в банке со вторника. По мебельной части — девятьсот десять, сюда вошла доля от Красильникова и два прямых заказа. Итого прихода семь тысяч двести пятьдесят.

— Теперь расход, — Степанида посмотрела в свою уже раскрытую книгу. — Жалованье по всем людям — тысяча девятьсот. Гущину за его хоромы сто шестьдесят, за сараи сорок, да задаток столярам, да лес, да две железные печи. И это я молчу про то, что пятерым новым инженерам с апреля тоже платить.

— Молчишь ты весьма громко, — не удержалась я, улыбнувшись. — Что по мастерской?

— По мастерской докладываю, — перехватила Куницына. — Полы настелены, печи сложены и опробованы, лес первой партией принят и уложен в сушильню. Шестеро мастеров выходят с понедельника, старшим над ними Ефимов, от Красильникова. Первым в работу идёт кабинет князя Долгорукова: взяли колотый дуб, без единой заболони, шкаф размечен. К Пасхе сдадим.

— Вторая контора?

— Белится. С печами всё в порядке, Гущин, надо отдать ему должное, и правда держит их исправными, — Степанида покривилась, признавая за «живодёром» хоть какое-то достоинство. — Столы чертёжные заказаны Герасимову, к середине марта переведём туда обмерные работы и половину очереди. Двое приятелей Щусева готовы выйти на работу хоть завтра. Лидваль сыскал толкового умельца по отоплению, как ты и велела. Жду твоего слова, когда всех троих к тебе привесть.

— Ко мне не надо, завтра после обеда буду на Тринадцатой, пригласи их к этому времени, поговорю с кандидатами, — кивнула я. Степанида быстро записала и, снова посмотрев на меня, продолжила:

— Расход за месяц пять тысяч сто. Прибыток есть, спорить не стану, да только весь он вперёд расписан: морозовские деньги уйдут на лабораторию да на жалованье новым людям, авансы на материал по тем же заказам. А в март мы входим с тощей кассой: от дядиных десяти тысяч после ремонта, Гущина и покровского иска, считай, ничего и не осталось. Ты строишься сразу во все стороны, Сашенька. Рискуешь сильно.

Она была права, и я и не думала спорить. Прибыль в отчёте есть, а всё до копейки вложено в рост, и любая задержка платежа оборачивается кассовым разрывом. Я управляла быстрорастущим делом образца тысяча восемьсот девяносто четвёртого года, но законы у него были ровно те же, что у любого стартапа моего века.

— Морозовские деньги пришли, апрельские авансы на подходе, — я потянула к себе книгу и пробежалась глазами по столбцам. — До разрыва не дойдёт, но новых трат до конца марта не…

Договорить мне не дали — в дверь постучали. Настя внесла записку от Костовича. Я развернула лист и прочитала вслух, с каждым произнесённым словом Степанида и Аграфена всё громче и недовольно сопели.

— Алюминий! — выплюнула Кузьминична, будто выругалась. — Это же втрое против меди! Он там что, из серебра мотор лить собрался?

— Близко к тому, — я не сдержалась и рассмеялась. — Закупай, Степанида Кузьминична. Всё по списку, торг, естественно, уместен.

— Только что же сама говорила: новых трат до конца марта… — заворчала женщина, Аграфена согласно закивала.

— Планы меняются, и считайте это всё вложением в наше светлое будущее, а не пустой тратой, — я постучала пальцем по записке. — Это вло-же-ние.

Степанида посопела, вписала в книгу расходов новую строку и вывела сверху с нажимом: «На будущий мотор». Аграфена щёлкнула костяшками, подбивая итог, и деловито уточнила, через кого выписывать никелевую сталь: через биржевого маклера или напрямую с завода.

— Сталь напрямую, маклер накинет свой процент за воздух, — решила я. — С алюминием сложнее, его в Петербурге со склада не возьмёшь.

— Возьмёшь, — неожиданно возразила Куницына. — Тевтона помните, что бюро вывески золотил? Брат его при технической конторе Гольдберга служит, они заграничный металл возят. Спрошу нынче же, почём и в какой срок.

— Спроси. Если скажут больше четырёх недель — выписываем сами, через банк, морем на Ригу, — я прикинула в уме: четыре недели тоже было впритык, к маю Костович планировал первые отливки. — И вот ещё что, обеим: о том, для кого этот металл и что из него будет, — ни в конторе, ни дома, ни на исповеди. Заказ и заказ, для мебельной фурнитуры.

Помощницы молча кивнули. Совещание покатилось дальше, в привычную колею цен и подрядчиков.

* * *

Ответ Аренского пришёл через день, и Пётр Ильич привёз его лично, к вечернему чаю.

— Полюбуйтесь, — он выложил на стол лист с водяными знаками. — Слог казённый, а суть базарная.

Я быстро прочитала письмо. Взыскатель, ознакомившись с состоянием машины, каковое состояние удостоверено приставом при описи, находит возможным предложить за неё две тысячи рублей, принимая во внимание глубокую ржавчину частей, ветхость и непригодность к употреблению без значительных вложений.

— Две тысячи, — я с трудом сдержала презрительное фырканье и отложила письмо в сторону. — Притом что векселей они скупили на девять тысяч сто сорок. За мотор, ради которого подсылали людей в Рыбацкое и наняли недешёвых поверенных.

— Заметьте, как славно они сами себя высекли, — Пётр отпил чаю, не скрывая удовольствия.

— Что ответим?

— Оскорбимся в лучших чувствах, конечно же, — он достал заготовленный черновик. — Доверители мои с недоумением встретили оценку, не отвечающую ни стоимости материалов, ни вложенным трудам. Разговор возможен от пятнадцати тысяч. И далее моя любимая фраза: «спешности в сём деле доверители не имеют».

— Не имеют, — подтвердила я, одобрительно хмыкнув. — Но деньги нам ой как нужны, алюминий обойдётся не меньше тысячи, а то и двух.

Пётр вопросительно приподнял брови, и я пересказала ему утреннюю записку Костовича и реакцию Кузьминичны. Громов смеялся так, что едва не расплескал чай, но быстро успокоился и посерьёзнел.

— Пятнадцать тысяч, Пётр Ильич, — вернулась я к письму. — А не мало ли? Кто-то скупил векселей на девять тысяч, платил маклерам премии за молчание, нанял вам в противники Аренского через контору Клейста. Такие деньги на ветер не бросают, стало быть, и на мотор у них отложена значительная сумма.

— Согласен, — кивнул Громов. — Запросим пятнадцать, сойдёмся тысячах на двенадцати: векселя зачтутся в цену целиком, а тысячи две-три сверх зачёта покупатель доплатит живыми деньгами, и доплата эта Костовича, ведь мотор — его собственность. Из неё Огнеслав Степанович рассчитается с Аверьянычем и прочей мелочью да вернёт товариществу наёмную плату за неистёкший срок, вот вам и деньги на младшего.

— Отчего же не запросить двадцать пять? — да уж, жадность никого ещё до добра не доводила, но и не уточнить я не могла.

— Вы же сами всё прекрасно понимаете… За ржавый лом столько не просят, — уголки губ собеседника приподнялись, в глазах сверкнула хитринка. Так непривычно было видеть Петра… озорным, что ли. — Покупатель наш пока уверен, что имеет дело с упрямой барышней, которая цепляется за это железо из-за своих амбициозных мечтаний сделать машину. Пусть и дальше так считает. А запросим двадцать пять — он задумается и решит, что проще выкрасть или отнять силой.

— Хорошо, пусть остаётся пятнадцать, — легко согласилась я. — Нападения и диверсии на производстве — последнее, что мне нужно.

Громов кивнул и поднялся.

— Пойду я, Александра Николаевна, поздно уже, вам отдыхать надобно.

Я тоже встала:

— До завтра, Пётр Ильич, — улыбнулась я ему на прощание.

Мужчина кивнул и пошёл к двери, взявшись за дверную ручку, обернулся ко мне:

— Да, чуть не забыл. Контора Штрауса разговорилась. Особняк на Миллионной снимает Люсьен Вернье, состоит при французском посольстве. Числится по торговой части, жалованье получает такое, что торговой частью не объяснишь, наём оплачен на год вперёд, золотом. В городе с осени.

— С осени, — повторила я. Осенью же, по словам деда-сторожа, к мотору в Рыбацкое приезжал некто в первый раз. — Пётр Ильич, а ведь это значит…

— Да, именно он нанял Клейста и Аренского. И имейте в виду, этот Вернье тратит не свои кровные. Против нас не купец и не аферист. Против нас, судя по всему, французская казна… Впрочем, нашего плана это знание никак не меняет, — успокаивающе добавил Громов. — Но вам и вашим людям надо быть всегда настороже.

Проводив его, я постояла у окна. Фонарщик на той стороне тянул лестницу к столбу, снег под фонарём отливал жёлтым. Люсьен Вернье. Имя как имя, будто из французского романа. Отчего же от него так тянет холодом?

Телеграмму принесли перед самым ужином.

«Дела кончены. К твоему дню поспею. Обнимаю. Дядя Михаил».

— Едет, — я протянула бланк няне, и та, прочитав, просияла.

— Батюшки, едет! Это же комнаты ему готовить, перины перетряхнуть, Прасковье сказать про кулебяку… Уверена, барин с подарком для любимой племянницы заявится. Сибирский какой-нибудь. Соболя, может статься.

Я покачала головой, улыбаясь. Саша, то есть я, родилась десятого марта, в целом осталось совсем немного. Наверное, нужно позвать гостей, как-то отметить. Но пока я не хотела об этом думать. Потом спрошу у подруг, как правильно всё организовать.

Мотя уже строила планы на дядин приезд, начав обсуждать их с Дуняшей. Настя носила блюда, и под этот домашний гул имя Вернье понемногу теряло свой холод. Пусть француз видит во мне молодую женщину, безрассудно сорящую деньгами для своего бюро. Он точно пришлёт шпионов под видом потенциальных клиентов, чтобы подслушивали, наводили справки. На этот случай мои люди уже получили необходимые инструкции, как себя вести и что обо мне говорить всем особо интересующимся.

Губы сами собой изогнулись в предвкушающей усмешке.

Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!