Глава 16
Вечером, когда со стола убрали, а Варя задёрнула шторы, я подняла крышку рояля. Домашние уже по нашей традиции собрались в большой гостиной: Мотя с вязанием устроилась в кресле, Дуняша присела на краешек дивана, чинно сложив руки на коленях, Настя с Варей замерли в дверях, и даже Прасковья, вытирая руки о передник, встала за их спинами.
Я заиграла Чайковского, «Песню жаворонка». За окнами лежал мартовский Петербург с ноздреватыми сугробами, а под пальцами звенела капель и синева высокого неба. Музыка летела по дому, обещая нам скорое окончание зимы.
Вот отзвучала последняя нота, и я повернулась к дорогим мне людям. Дуняша замерла с полуприкрытыми глазами, мечтательная улыбка блуждала по её симпатичному личику. Мотя глядела в огонь, весело танцевавший на поленьях в камине. Варя, Настя и Прасковья мечтательно вздыхали.
— Ну, спать, спать, — Мотя очнулась первой, свернула вязание и поднялась. — Завтра день какой, дел невпроворот. Доброй ночи, Сашенька. Доброй ночи всем.
— Доброй ночи, — отозвались мы вразнобой.
— Дуня, задержись на минутку, — окликнула я Дуняшу, которая поднялась следом за няней.
Девушка удивлённо моргнула, но послушно опустилась обратно на стул. Я села рядом с ней, взяла её ладонь в свою, пальцы у неё были шершавые от карболки и холодные.
— Рассказывай, — тихо попросила я. — Который день ходишь как в воду опущенная. В клинике обижают?
— Что вы, Александра Николаевна! — она вскинулась. — В клинике всё хорошо, Аркадий Матвеевич хвалит даже…
— Тогда что?
Евдокия опустила глаза и принялась разглядывать ковёр под ногами. Я не торопила. Часы в столовой отбили десять, за стеной глухо стукнула печная заслонка.
— Стыдно говорить, — выдавила она наконец.
— Мне можно. Я никому не скажу, обещаю.
Девушка глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду.
— Антон… — прошептала она, и щёки её вспыхнули стыдливым румянцем. — Он на меня и не смотрит вовсе. А я… я как его увижу, у меня все слова из головы разом высыпаются. Стою столбом, гляжу в пол, двух слов связать не могу. Он, поди, думает, что я немая или гордячка. А я не гордая, я просто… — она махнула рукой и отвернулась.
Я молчала, ожидая продолжения.
— И видимся совсем редко, — прорвало её. — Он же нечасто сюда приезжает. На прошлой неделе, когда Степанида Кузьминична была здесь с докладом, мы с ним столкнулись в передней, он мне: «Здравствуйте, Евдокия Захаровна». По отчеству! Будто я ему чужая… незнакомка какая… — её голос дрогнул. — Я потом полночи проревела, вот дура-то!
— Никакая ты не дура, — я обняла её за худенькие плечи. — Знаешь, что я тебе скажу? Нравишься ты ему, я заметила, как он мечтательно провожает тебя глазами.
— Думаете?.. — Дуняша повернула ко мне заплаканное лицо, в тёмно-карих глазах затеплилась осторожная надежда.
— Думаю, что Антон робеет похлеще твоего. Это ведь только с виду он несокрушимый, как скала… — я мягко пригладила выбившуюся из её косы прядку. — И ещё думаю, что торопиться тут некуда. Ты учишься, он работает, оба при деле. А случай свидеться… Случай — штука устраиваемая.
— Александра Николаевна, у вас и без меня забот вон сколько! — девушка смущённо прижала ладони к горящим щекам.
— Выдохни и успокойся, — рассмеялась я. — Ничего нарочного подстраивать я не буду. Но вам и правда надо бы почаще видеться… Ладно, иди спать, завтра суматошный день, тебе надобно отдохнуть.
Она порывисто обняла меня, ткнувшись носом в плечо, и убежала. Я осталась сидеть, задумчиво глядя на догорающую свечу.
Может, назначить Дуняше на пару недель дополнительную охрану в лице Антона? Почему бы и да?
* * *
Сегодня моё утро началось затемно и с кухни. Впрочем, не у меня одной — Прасковья уже царила у плиты во всём своём грозном великолепии: перепёлки, ощипанные с вечера, рядком лежали на столе, тесто для кулебяки подходило в кадке, укутанное полотенцем, а на дальней конфорке в широком тазу томилось молоко с сахаром, кухарка по моему приказу поставила его туда три часа назад. Дуняша всё это время его помешивала, не давая пригореть.
— Пришли-таки, Александра Николаевна? — Прасковья покосилась на меня с плохо скрытым неодобрением. — Барышне у плиты не место, сто раз вам ведь говорено.
— А ты не выдавай меня гостям, — подмигнула я, повязывая фартук. — Скажем, кондитера выписали из самой Вены.
— Из Вены? Скажете тоже, — беззлобно фыркнула кухарка, но подвинулась, освобождая мне край стола.
Молоко в тазу за столько часов загустело и потемнело до цвета топлёных сливок. Дуняша уступила мне место и я сама помешала сгущёнку деревянной лопаткой. Когда капля на блюдце перестала растекаться, сняла таз с огня.
Торт, который я задумала, назывался в той, такой теперь далёкой жизни, — «Молочная девочка». Здесь он будет моим именинным.
Дальше пошло тесто: в остывшую сгущёнку разбила яйца, просеяла муку, добавила соду, гашенную лимонным соком.
Тесто получилось нужной консистенции, жидким, льющимся. Прасковья, надзиравшая одним глазом, не выдержала:
— Блины, что ли?
— Близко, — улыбнулась я. — Коржи, они потолще блинов.
Тонко разлила тесто на противень, во весь лист, и сунула в печь, на добром жару, минуты на три-четыре, пока края не зазолотились. Каждый испечённый лист разрезала по линейке надвое, ровняя края; стопка прямоугольных коржей росла на решётке, а срезанные кромки отправлялись сушиться, их я планировала раскрошить для обсыпки.
Крем взбивали на льду, взятом из ледника: густые сливки с сахарной пудрой и ложкой ванильного сахара. Настя крутила венчик, сменяя уставшую Варю, и обе с наслаждением на лицах облизывали брызги с запястий, думая, что я не вижу.
Тем временем во дворе Артём с сыном дворника налаживали мороженицу: дубовую кадку набили колотым льдом пополам с крупной солью, в лёд утопили жестяной цилиндр с заварной сливочной основой — её я сготовила ещё с вечера, на желтках, с ванилью. Теперь оставалось часа полтора крутить ручку, и мальчишки уже тянули жребий, кому первому.
— В пост-то, — вздохнула Мотя, заглянувшая на кухню и окинувшая взглядом перепёлок, сливки и всё наше скоромное безобразие. Вздохнула, впрочем, больше для порядка.
Я мягко улыбнулась и никак не прокомментировала. Жёсткие требования по посту ограничивались первой неделей, серединой и Страстной, остальное — на усмотрение семьи. Публичная сторона регулировалась строго: никаких балов и театров — всё это репутационные риски. А домашняя кухня всегда была частной территорией: именины раз в году, и гости не аудиторы. Мою совесть из двадцать первого века перепёлки не беспокоили в принципе. К тому же Прасковья готовила блюда и для говеющих: расстегаи с вязигой на постном тесте, грибы в горшочках, к судаку и икре и вовсе никаких вопросов.
Размышляя обо всём этом, взялась за коржи. Сложила один за другим, каждый щедро промазав кремом. К обеду они пропитаются, станут нежными и будут буквально таять во рту. Я заранее предвкушала лица гостей — такого десерта здесь ещё не знали. Выровняла бока и обсыпала их золотистой крошкой, а сверху из цукатов выложила цветную мозаику.
После завтрака от Громовых доставили большую корзину белой оранжерейной сирени и записку в две строки: «С днём рождения, Александра Николаевна! До встречи. П. Г.» Я вдохнула тонкий, чарующий аромат сирени и улыбнулась. Мотя водрузила букет в большой гостиной на самое видное место.
Прасковья меж тем разворачивала своё наступление по всему фронту: перепёлок нашпиговала и уложила в латку со сметаной и можжевеловой ягодой; кулебяку слепила на четыре угла, с четырьмя начинками врозь; из ледника явились на свет судак для заливного, зернистая икра в фаянсовой банке и пучки тепличной спаржи, за которой Варя ещё вчера бегала в зеленную лавку на Литейном.
— У покойного барона, царствие ему небесное, я и не такое подавала, — обронила кухарка, колдуя над латкой. — Спаржу под голландским соусом извольте, перепёлку со сметанкой. Забыла уже, когда стряпала по-настоящему, всё щи да каша…
— Сегодня отведи душу, — подмигнула я ей.
— И отведу-с, Александра Николаевна, — улыбнулась Прасковья, не отрываясь от готовки.
Коржи были промазаны, и торт отправился в холодную кладовую пропитываться.
* * *
Гости съехались к двум. Долгоруковы прибыли всем домом: князь, княгиня и Маша с нотной папкой под мышкой; следом прибыли Лиза Несвицкая с маменькой, шумные, надушенные, с ворохом свёртков. Громовы подъехали последними: Илья Петрович, парадный и торжественный, тяжело опирался на трость, но от сыновней руки отмахивался; Анна Васильевна, хрупкая в серебристо-сером нарядном платье, держала мужа под локоть с бдительностью конвойного, которому велено доставить подопечного в целости. Пётр шёл за родителями, и поверх всей суеты в передней я поймала его взгляд, полный непередаваемой и нескрываемой теплоты. От этого взгляда у меня внутри всё сладко замерло, а глупое сердечко забилось чаще.
Начались объятия, поздравления, подарки: от Маши — ноты и альбом, от Лизы — умопомрачительные парижские перчатки, от старших Долгоруковых — шикарная серебряная ваза. Громовы поднесли Пушкина, полное собрание в сафьяновых переплётах.
Перед обедом вышло небольшое представление: Маша потащила отца смотреть дом. Князь обошёл ванную комнату, попросил открыть кран, сунул под горячую струю палец, одобрительно крякнул. Заглянул в ватерклозет. Потребовал объяснить устройство водогрейной колонки. Слушал, заложив руки за спину, и брови его поднимались всё выше.
За стол он садился уже с видом человека, принявшего решение.
— Александра Николаевна, — начал князь, едва разложили салфетки, — буду прям, как старый солдат. Шкаф ваш заказала Софья Александровна, — и ласково посмотрел на жену, — всей семьёй теперь ждём, когда сделаете. Но вот про ванную…Марья твердила мне про чудеса, я, грешен, посмеивался — девичьи восторги. А теперь хочу такое же. В городском доме и в загородном. Горячую воду, ватерклозеты, всё устройство. Полвека живу, а мыться, оказывается, можно и по-другому. Возьмётесь?
— Отчего же не взяться, Роман Алексеевич, — я едва удержала довольную улыбку. — На той неделе пришлю инженера, он всё обмерит и составит смету.
— И мне, — немедленно вставила Лизина маменька, Наталья Кирилловна, ревниво покосившись на князя. — Маленькую. Хоть одну ванную, но чтобы из крана.
— Оба договора составлю с особенным удовольствием, — подал голос Пётр.
— Каков! — восхитился князь. — Я сметы ещё в глаза не видал, а поверенный уже тут как тут. Учитесь, сударыни, как дела делаются!
Застолье покатилось своим ходом. Прасковья превзошла себя: заливное из судака блистало, как невское стекло, кулебяка о четырёх углах вызвала спор, с какого угла начинать, перепёлки в сметане таяли, спаржа под голландским соусом заставила княгиню потребовать кухарку «на пару слов». Прасковья вышла, выслушала похвалу и, польщённо улыбаясь, вернулась на кухню походкой императрицы.
Говорили, разумеется, о выставке.
— А ведь Александра Николаевна там встретила презанятного француза, — прощебетала Лиза, которой Маша уже всё пересказала. — Дипломата. Говорят, красавец!
Пётр, до того мирно толковавший с Ильёй Петровичем, поднял голову и нахмурился.
— Господин из посольства, — отозвалась я, накладывая себе спаржи. — Рассуждал о живописи.
— Все нынче рассуждают о живописи, — подхватил князь, и, промокнув усы салфеткой, понизил голос. — Особенно о последней работе Николая Николаевича Ге. Я ведь то полотно видел, господа. «Распятие» — это самое.
За столом стихло.
— И что же? — не выдержала Лиза. — Правда… страшное?
Роман Алексеевич помолчал, задумчиво посмотрел перед собой.
— Страшное, — проговорил он наконец. — Я две войны прошёл и всякое видал. В гостиной такому не место, тут спорить не о чем: за обедом на этакое смотреть нельзя. Но вот какая штука… Три дня прошло, а оно у меня перед глазами стоит. Другие картины я назавтра забываю, хоть трижды они прекрасны. А эту забыть всё никак не могу. Что это значит, не ведаю. Может, то и значит, что она пронизана настоящей, ничем не прикрытой болью…
— Папенька у нас тайный вольнодумец, — нежно поддела Маша.
— Я старик, которому многое теперь видится иначе, — вздохнул князь и потянулся за перепёлкой.
— Настоящая боль, как точно вы сказали, — негромко согласился Илья Петрович. — Я тоже эту картину посмотрел…
Я молчала и думала о том, где окажется этот холст совсем скоро…
Разговор, послушный неписаным законам застолья, свернул с опасной темы на Пасху: кто где говеет, у кого куличи лучше — у Филиппова или у своего повара, и скоро ли вскроется Нева. От Пасхи рукой подать было до Красной горки, и Маша, разрумянившись, принялась делиться свадебными хлопотами: Василий торопит, Зина, слава богу, поправляется, а всё благодаря доктору Верещагину, который творит чудеса.
— А после Красной горки и балы, — мечтательно протянула Лиза. — Целый пост без танцев — это же уму непостижимо! Я, маменька, на первом же балу…
— На первом же балу, как и на всех остальных, будешь вести себя прилично, поменьше болтовни, побольше скромности, не то окончательно всех женихов распугаешь, — отрезала её маменька, и все рассмеялись.
Потом настал час торта.
Его внесли на серебряном блюде, и я с тайным ожиданием наблюдала за лицами гостей. Восемь пропитавшихся коржей резались, как масло.
Софья Александровна, попробовав, замерла с вилочкой на весу.
— Александра Николаевна… Что это за чудо такое? — широко распахнула она глаза.
— Именинный торт, — ответила я. — По моему рецепту.
— Я должна… нет, я обязана иметь этот рецепт! — воскликнула княгиня и отправила в рот второй кусочек, зажмурилась от удовольствия, заулыбалась.
— Рецепт не отдам, секрет, — рассмеялась я, — а торт к любому вашему празднику пришлю, только за сутки предупредите.
Следом явилось мороженое в высоких вазочках. Гости притихли, лишь ложечки звякали о тонкий хрусталь.
Когда перешли в гостиную, я объявила игры.
Начали с буриме. Рифмы задавали хором и не без ехидства: «мороз — вопрос», «пирога — берега». Князь, отдуваясь, потел над листком дольше всех, потом встал и с выражением прочёл:
— Пускай в окно глядит мороз
И ставит жизнь нам свой вопрос,
Мы у чужого берега
Не спросим и пирога!
Стихи были ужасны, и успех имели громадный.
— Следующая игра ещё проще, дорогие гости. Я задаю вопрос и даю минуту на размышление, вот песочные часы. Отвечать можно всем. Кто разгадает, тому фант. Вопрос первый. Вообразите: вы в карете, на столике горит свеча. Кучер трогает, и карета катится вперёд. Куда отклонится пламя?
— Назад, знамо дело, — тут же откликнулся князь. — Как седока в подушки вжимает, так и пламя назад отбросит.
— Назад, — поддержала Анна Васильевна.
— А вот и посмотрим, — Маша сощурилась, изучая меня. — Раз Саша спрашивает, значит, с подвохом. Вперёд?
— Отчего же вперёд⁈ — возмутился князь. — А вы что молчите, Пётр Ильич?
— Жду, когда стороны выскажутся, — сдержанно отозвался Пётр.
Песок в часах истёк, и я объяснила: воздух в карете — тоже седок, только грузный; при разгоне он, как и мы, подаётся назад, сбивается позади плотнее, и лёгкому пламени остаётся податься вперёд, где просторнее, где воздух реже.
— Позвольте, это надобно проверить, — Роман Алексеевич загорелся, как гимназист. — Марья! Едем завтра кататься со свечой. Если Александра Николаевна права, я… я съем свой цилиндр.
— Готовьте горчицу, князь, — посоветовала я под общий хохот.
Второй вопрос: отчего зимой окна замерзают узорами снизу вверх, а не сверху вниз, — разгадала, ко всеобщему изумлению, Наталья Кирилловна, и фант, шёлковую закладку, приняла так, будто это орден.
А потом Маша раскрыла свою нотную папку, и я села за рояль.
Мы сговорились ещё на той неделе: она услышала у меня две «приснившиеся» песни, загорелась и выпросила слова, чтобы выучить. Голос у Маши был поставленный, тёплое меццо.
Я заиграла, и Маша запела о пустых часах ожидания, о листве в облетевших садах, о людях, спешащих мимо по своим делам, — и о нежности, которой некому выказать. Пётр сидел в стороне, у книжного шкафа, и всё время, страшно меня смущая, пристально на меня смотрел, будто в комнате больше никого и не было…
Отзвучал последний аккорд, в гостиной воцарилась потрясённая тишина. Первой очнулась Софья Александровна.
— Откуда это, Мари? — выдохнула она. — Чьё?
— Сашино, — засияла Маша. — Ей песни снятся, представляете?
— Недурные у вас сны, Александра Николаевна, — медленно проговорил Долгоруков, при этом глядя в окно, о чём-то глубоко задумавшись…
Гости разъехались после семи вечера. Громовы покинули дом последними. Анна Васильевна расцеловала меня в обе щёки и шепнула, что будет рада видеть меня на их пятничном обеде.
— Спасибо за нынешний вечер, Александра Николаевна, — Пётр склонился над моей рукой, коснувшись её губами едва ощутимо.
Дом затих не сразу: ещё гремела посудой кухня, Мотя с Настей обсуждали в столовой платье Софьи Александровны. Я же пошла к себе, но не успела войти в комнату, как со двора до меня донёсся многоголосый собачий лай, скрип полозьев и множество голосов.
Сердце подпрыгнуло к самому горлу, затем ухнуло назад и забилось в два раза быстрее.
Неужели дядя Миша приехал⁈
Я выскочила в переднюю, схватила шубу и, надевая её на ходу, сбежала на первый этаж. Парфён распахнул передо мной входную дверь, и в дом ворвался морозный воздух, а с ним — гомон, конское фырканье, звон упряжи.
Двор был полон. Трое больших саней и ещё двое розвальней с поклажей теснились у ворот, между ними ходили незнакомые люди в тулупах, а вдоль забора, натягивая привязи, гудела в добрый десяток глоток мохнатая, заиндевелая свора. И посреди всего этого, спиной ко мне, распоряжался высокий человек в дорожной дохе.
— Дядя! — крикнула я, замирая на верхней ступеньке парадного крыльца.
Мужчина тут же обернулся. Борода в инее, щёки алые от холода, а глаза — родные, тёплые и смеющиеся.
— Сашенька!
Я буквально слетела с лестницы, не чуя земли под ногами, и с размаху уткнулась в мёрзлую доху, в нос тут же ударила смесь запахов дыма и мороза. Дядины руки бережно сомкнулись у меня на спине.
— Ну, ну… — тихо смеясь, бормотал он мне в макушку. — Доехал ведь. Жив, здоров. И на день твой поспел. Я тебе обещал же? Вот и поспел, пусть и к вечеру, но всё ж…
— Поспел, — я подняла к нему лицо и рассмеялась. — Да ещё привёз вон сколько людей, целое войско!
— Войско, — согласился он с удовольствием. — Всё для твоей безопасности… Погоди-ка. Савватеев!
Кряжистый человек с военной выправкой поднёс большую корзину, накрытую клетчатым пледом. Дядя принял её и торжественно, обеими руками, передал мне.
— С днём рождения, Сашенька! Будь счастлива, родная.
Корзина оказалась неожиданно увесистой. Я откинула плед.
Со дна, из гнезда овчины, на меня смотрели два янтарных глаза. Тёмно-бурый щенок, лобастый, толстолапый, с медвежьими ушками, глядел снизу вверх серьёзно и вопросительно.
Я замерла, дыхание перехватило…
Щенок шумно вздохнул, привстал, упёрся лапами в плетёный борт и потянулся мордочкой к моему лицу.
У меня защипало в носу. В той жизни мне дарили многое. Но никогда ещё подарок не смотрел на меня вот так. И никогда у меня не было собаки.
— А как его зовут? — прошептала я, вынимая щенка из корзины и поднимая на уровень глаз. Лапы свесились, пузо доверчиво открылось миру. — Тяжёленький какой!
— Это девочка, — дядя любовался нами, спрятав улыбку в бороду. — Имя сама придумай. Ты теперь её хозяйка.
— Батюшки-светы! — ахнуло с крыльца. Мотя, выбежавшая на мороз в одном платье, с шалью на плечах, всплеснула руками. — Это что же за зверь такой? Это ж медведь! Сашенька, он же, как вырастет, тебя съест и не подавится!
— Не съест, — заверил дядя, коротко хохотнув. — Шаньгинской школы собака. Умнее иного человека.
Щенок, будто в подтверждение, лизнул меня в подбородок шершавым языком и завозился, устраиваясь у меня на руках основательно, по-хозяйски.
— Жучкой назови, — предложила Мотя, опасливо косясь на «медведя».
— Жучкой? — скептически вскинула брови я. — Нет, это имя нам точно не подходит, — я прижалась щекой к тёплому лбу. — Имя надо по характеру давать, потому спешить не буду, присмотрюсь.
Спохватившись, я обернулась к дому:
— Варя! Беги к Прасковье: людей с дороги кормить, всех, и чтоб горячего! Настя, самовар! Дядя, а куда же мы такую ораву… — растерянно поглядела в довольное лицо Михаила.
— Не волнуйся, — ответил он, глаза его смеялись. — Людьми я сам займусь. Обузой тебе никто не будет, Сашенька, слово даю. А вот накормить с дороги — это ты верно.
Народ потянулся в людскую, собак Савватеев разводил по двору, а мы с дядей поднялись в дом. Уже в передней, когда Настя принимала доху, я спохватилась:
— А Прокофий Игнатьевич где же? Я думала, он с тобой вернётся.
— Остался, — дядя развёл руками. — Родители у него в Иркутске, старики совсем, отец почти не встаёт. Он при них будет. Просил тебе кланяться и передать, что за тебя молится. Ты у него, Сашенька, в большом почёте.
Щенок у меня на руках зевнул во всю розовую пасть и прикрыл красивые глазёнки, собираясь вздремнуть.