Глава 17

Ших-ших-ших.

Ших-ших.

И ещё раз.

Я лениво открыла глаза и нашла источник шума. По полу спальни, наискось перечёркнутому жёлтой полосой солнечного света, который пробился в приоткрытую штору, катался мой тёмно-бурый плюшевый подарок в обнимку с маленькой подушкой, стащенной с кресла. Щенок валил добычу на «лопатки», трепал за угол, отскакивал, припадал на передние лапы — и всё это без единого рыка, только плотная ткань елозила по деревянному полу.

Тут щеночек замер, мотнул лобастой головой и вдруг звонко чихнул, вышло коротко и смешно, а после снова кинулся на бедную, уже местами порванную подушку.

Я лежала и смотрела, боясь шевельнуться и спугнуть это представление. Пылинки плясали в солнечном столбе, создавая волшебное мерцание. Я сместилась влево, и кровать едва слышно скрипнула, щенок тут же замер с подушкой в зубах и поглядел на меня поверх своей жертвы. Хвост неуверенно застучал по полу: а вдруг хозяйка тоже захочет поиграть?

— Доброе утро, разбойница, — я, с трудом сдерживая улыбку, села в постели. — А теперь послушай меня внимательно, — чуть-чуть строгости в голос, — вещи в этом доме портить нельзя, посему, пожалуйста, положи подушку на место.

Щенок склонил голову набок, потом на другой. В янтарных глазах шла напряжённая работа мысли. Секунду мы смотрели друг на друга, затем эта замечательная кроха вздохнула, вот ей-богу! совершенно по-человечески, и, взяв зубами подушку поудобнее, потащила через всю комнату к креслу. Доволокла, положила у ножки, села рядом и посмотрела на меня: так?

— Почти, — я не выдержала и рассмеялась. — Будем считать, зачёт.

За завтраком дядя, наблюдая, как мохнатое чудо деловито обходит столовую, обнюхивая все углы и мебель, покачал головой:

— Ишь, обживается… Имя-то придумала?

— Ещё нет, — отозвалась я. — Пока ни одно, так сказать, не село.

— Найда, — предложила Мотя, внося поднос с тарелками, полными ароматной каши. — Или Белка.

— Какая же она Белка? — оскорбился за собаку дядя. — Ты на лапы её погляди, а ведь она ещё расти будет, как ударит — мало не покажется! Тут имя нужно с весом.

Мотя поставила поднос и отступила к двери, не сводя глаз со щенка. Тот как раз добрался до моего стула, сел и преданно на меня посмотрел.

— У бурят таких зовут по масти, — задумчиво протянул дядя, беря ложку. — Хара — чёрная. Шара — рыжая. А эта у нас…

Он наклонился, взял щенка под грудь и повернул к свету.

— Бурая… Хурин, — заключил он и опустил собаку на пол.

— Хурин? — попробовала я вслух, но поморщилась: — Нет, не звучит.

— Р-ряф! — согласился со мной щенок.

— Дуняша вчера предложила назвать Малашкой, — вставила Мотя.

— Малашка — это кошке, — хмыкнул дядя.

Щенок тем временем нашёл кисть скатерти и потянул. Я успела перехватить, не дав чашке грохнуться на пол.

— Я вот что думаю, — дядя придвинул к себе тарелку. — Ты её на стройку будешь брать?

— Да.

— Тогда имя должно быть такое, чтоб, крикнув, его через шум слышно было. Два слога, на «а» кончается, и чтоб первый громкий. Как тебе Айна?

— Айна… — повторила я, растягивая гласные. — Неплохо. Но всё равно немного не то, — отрицательно покачала головой я и посмотрела на щенка, который, будто понимая, что говорят о нём, уселся посреди столовой и с достоинством почесал задней лапой за ухом, при этом чуть не опрокинувшись.

* * *

Выехали в десятом часу, в первой карете устроились мы с дядей, во второй Макар, дядька Прохор и Савватеев с двумя молодыми псами, а в третьей ехал несгораемый шкаф работы Сан-Галли, купленный ещё на прошлой неделе и ждавший своего часа в каретном сарае. То, что Костович хранил все свои бумаги в сундуке, пусть и под замком, было как минимум несерьёзно.

— Стало быть, исправное литейное заведение? — проговорил дядя Михаил одобрительно.

— Да, всё есть и всё работает, — подтвердила я. — Костович футеровку перебрал, на той неделе первый пробный чугун лили.

— Неплохо, неплохо, — покивал дядя.

На заводе нас встретил дым котельной трубы, звон железа из главного корпуса и сам Костович в фартуке поверх тёплой рубахи с закатанными рукавами, с чёрными по локоть руками.

— Александра Николаевна! — воскликнул он, завидев меня. — А я вам с утра записку отправил, разминулись, стало быть, — он вытер ладони о фартук. — А мы тут закончили, вчера к ночи последний шаблон сняли. Так что мотор можно продавать хоть завтра.

— Значит, продадим, — кивнула я, чувствуя, как внутри отпускает натянутая до предела пружина. Тут подошёл дядя, и Костович, поздоровавшись с ним, повёл рукой к корпусу:

— Пройдёмте, Михаил Константинович, хозяйство покажу.

— Успеется, Огнеслав Степанович, — дядя обернулся к экипажам. — Я тут вам подспорье привёз. Знакомьтесь.

Савватеев вывел из кареты двух молодых серо-бурых, с медвежьими головами псов, которые послушно встали у его ног.

— Ефим Прохорович Савватеев, — дядя представил мужчину громко, так, чтобы было слышно всем моим работникам. — Унтер-офицер в отставке, двадцать два года службы, Георгий за Плевну. С нынешнего дня при заводе за старшего по караулу.

Костович вытер руки о фартук и шагнул навстречу.

— Огнеслав Степанович, — представился он. — Здешний, так сказать, виновник.

— Наслышан, — Савватеев крепко пожал ему руку. — Мне про вас Михаил Константинович рассказывал.

— И что же сказывал? — добродушно улыбнулся изобретатель.

— Что человек вы дюже талантливый, умнейшая голова! — серьёзно заявил Ефим.

Костович польщённо разрумянился, улыбка расцвела на его худом лице.

— Слушайте сюда! — снова взял слово Оболенский. — Ефим Прохорович — человек не заводской, у вас под ногами путаться не станет. Но что до входа-выхода, знайте, отныне его слово главное! Скажет ночью со двора не ходить, значит, никуда не пойдёте, скажет лечь и не шевелиться, обязаны исполнить в точности.

Савватеев кивнул и добавил:

— Это Буран и Гром, — и тронул ближнего пса за загривок. — Оба караульной выучки, днём будут на привязи у ворот, а ночью свободно гулять по двору. А сейчас дайте им вас обнюхать, чтобы вы стали для них своими.

— Кусаются? — уточнил один из литейщиков, разглядывая псов с почтительного расстояния.

— Своих никогда не тронут без моего приказа. Чужого у ворот обгавкают, а кто через забор полезет, тому, считай, крупно не повезло.

Народ понимающе переглянулся, действительно, если такая туша с острыми клыками тебя возьмёт — пиши пропало. Костович смотрел на псов с уважением. Буран, решив что-то своё, подошёл к нему, обстоятельно обнюхал фартук и грязные руки, затем деловито потрусил дальше. Старик сторож, наблюдавший от крыльца, перекрестился, опасливо косясь на новую четвероногую охрану. Пока Савватеев обходил с собаками двор, показывая им границы владений, Костович увёл нас в цех. Дядя шёл вдоль верстаков, довольно оглядываясь. Инженером он не был, но купцом был превосходным, и я видела, как он про себя считает будущую прибыль.

— Сашенька, а давай я куплю тебе этот заводик? — проговорил он наконец, повернувшись ко мне. — Незачем на аренду тратиться. Место хорошее, добротное, оно тебе ещё крепко послужит, вот увидишь.

— Не надо, — поспешно отказалась я, — я и без того должна вам большую сумму. Сама куплю, дайте только срок.

Тем временем дядька Прохор, каменщик, приехавший с нами, уже вошёл в здание и выкладывал раствором заранее присмотренную нишу в капитальной стене конторки. Сейф внесли четверо крепких мужиков, кряхтя и поминая всех святых, вдвинули в гнездо, выверили по отвесу. Осталось лишь всё это дело замуровать, как следует обшить доской вровень со стеной и приставить полку с конторскими книгами, чтобы никто чужой глазами лишний раз не цеплялся.

Ключей было всего два, один из них я протянула Костовичу.

— Спасибо, Александра Николаевна, теперь можно не бояться ни сырости, ни крыс. Будут мои чертежи в целости. Считайте, вы моим дневникам доходный дом выстроили. Несгораемый, — рассмеялся мужчина. Я улыбнулась в ответ, было приятно видеть его в приподнятом настроении, в последнее время Огнеслав Степанович меньше хмурился, тёмные круги под глазами почти исчезли, а глаза заблестели. Он снова начал мечтать. Жизнь без мечты пуста, сколько раз я убеждалась в этом, не счесть…

Оставив Костовича творить, мы поехали домой, но путь взяли вдоль реки. В приоткрытое окно кареты залетал прохладный ветерок, неся на своих призрачных крыльях ароматы талой воды и печного дыма. Стройку увидели издалека. Тепляки за зиму просели, тёс на них покоробило, и стояли они теперь как-то косо. За дощатым забором ржавели штабеля железа, укрытые рогожей. Правый устой поднимался обрубком прямо из потемневшего вокруг и просевшего кольцом льда.

Хмурый сторож вышел к нам из своей будки, но, разглядев меня и дядю Михаила, взял под козырёк и убрался обратно.

Мы прошли по мосткам до края насыпи. Холодный ветер с реки забрался под воротник пальто, и я пожалела, что не взяла с собой шерстяной шарф.

— Ну и что же дальше со всем этим будет, Сашенька? — дядя стоял, заложив руки за спину, и с некоторой грустью смотрел на обрубок устоя. — Стройку закроют?

— Нет, думаю, прекращать работы не станут. Мост через реку городу нужен по-прежнему, Охта растёт, паром зимой не ходит. Комиссия Государственного контроля признала кладку правого устоя негодной, поэтому её разберут до подошвы, а после будет новый проект.

— И кто же этот новый прожект напишет? — приподнял брови дядя.

— Тот, кто выиграет в конкурсе от городской управы, — пожала плечами я, глядя перед собой.

— Конкурс — это как же? Съедутся господа инженеры и станут спорить? — удивился Оболенский.

— Вполне вероятно, — улыбнулась я. — Условия напечатают в «Зодчем» и в думских известиях. Желающие должны успеть к обозначенному сроку подать свои чертежи, расчёты и смету. Первая премия пять тысяч, вторая — две с половиной.

— Пять тысяч, — от неожиданности крякнул дядя Миша. — Всего-то за пару бумажек?

— Да, — просто ответила я.

— И что же… ты хочешь принять участие в этом конкурсе? — испытующе посмотрел на меня собеседник.

— Отчего бы не попробовать? К тому же проекты подаются анонимно для большей справедливости. Ставишь на пакете слово, например, «Кремль», «Сталь», да что угодно, и такой же запечатанный конверт с именем сдаёшь отдельно. Конверты вскрывают после присуждения.

— То есть до самого конца никто не будет знать, что прожект принадлежит девице? — понимающе усмехнулся дядя.

— Да, — кивнула я.

— Хах! Ты победишь, Сашенька, даже не сомневаюсь! По глазам вижу, что и идея у тебя уже есть, так ведь?

Я молча расстегнула ремешок папки, вынула чистый лист и карандаш.

— Смотри, дядюшка. Вместо тысячи слов лучше один раз показать, — договорив, провела линию берега, потом вторую, дальнюю, и между ними одним движением нарисовала пологую, придавленную дугу. — Один пролёт, — комментировала я, обводя дугу второй раз, чтобы она чётко выделялась, — через всё русло, и в воде ни быка, ни ледореза. Пусто.

— Как это пусто? — выхватил слово дядя Миша, нагнулся ниже, рассматривая мой эскиз. — А на чём же оно стоять будет?

— На двух пятах. Вот здесь и здесь, — и вдавила карандаш в концы дуги, где она встречалась с берегом. — Пяты вынесу на мелководье, к самым берегам, куда ни лёд, ни суда не ходят. А у охтинского берега, над мелью, сделаю разводное крыло для барок с мачтами. Арка не висит, дядюшка, она распирает, и чем тяжелее груз по ней едет, тем крепче она вжимается в берега. Весь секрет в том, чтобы берега выдержали распор, а гранит его выдержит. И ледохода для арки не существует, — я постучала карандашом по пустоте под дугой. — Каждую весну лёд обдирает быки, летом их латают, через двадцать лет перекладывают заново. Здесь ломаться будет нечему, река потечёт без препятствий.

Дядя пожевал губами, хмуря брови.

— Плоско больно. Переломится посерёдке.

— Гляди, — и я стала дорисовывать. — У пят дуга расходится в стороны, вот так, двумя крыльями, вбок и вниз.

Из плоской дуги в обе стороны развернулись косые опоры, и мост на бумаге обрёл объём.

— А ездить-то поверху как? — прищурился Оболенский, продолжая искать слабые места. — По горбу этому? Это ж у берегов в какую горку лезть? Конка на Литейном и то с припряжкой ходит, посты держат с лошадьми.

Я ничего не сказала, перехватила папку поудобнее, после чего на своём эскизе провела над дугой вторую линию, соединив её со спиной арки частоколом коротких штрихов.

— Арка — это кость, а вот это её кожа. Ездить будут по настилу на стойках. Видите?

— Хитро-о… — протянул дядя Миша и взял у меня лист, чтобы лучше рассмотреть рисунок. — И конка, стало быть, пройдёт?

— Пройдёт. Только считать я буду не на конку.

— Это на что же? — опешил он, возвращая мне чертёж.

— На трамвай, — выдохнула я мечтательно. — Вы наверняка слышали, что в Киеве уже третий год по Александровскому спуску ходят электрические вагоны без лошадей, от машины? Этот небольшой поезд, естественно, намного тяжелее конки.

Я посмотрела в его задумчивые глаза и продолжила:

— Время несётся вперёд с невиданной скоростью, и, если я посчитаю мост на нынешнюю телегу, то через пятнадцать лет его придётся разобрать и усилить под рельсы, а чтобы избежать лишней возни, я заложу два рельсовых пути посередине загодя, проезды и тротуары по сторонам, и рассчитаю всё так, чтобы мост смог выдержать тяжёлую машину.

— Так тебя же по смете и зарежут, — перебил дядя. — Железа сколько лишнего!

— А я возьму сталь вместо сварочного железа. Сталь прочнее, сечения тоньше. Белелюбский за сталь в мостах воюет двадцать лет, с его помощью эту затею и протолкну. А в записке отдельно упомяну войско, ведь мост обязан пропускать батарею с передками и обоз. Уверена, военное ведомство за такой расчёт спасибо скажет. Этот мост станет отражением того, каким я вижу наше будущее.

Дядя смотрел на меня не мигая.

— Сашенька, — выговорил он наконец, и голос у него сел, — чую, ты перевернёшь этот мир. Красиво перевернёшь.

— Скажете тоже, — вспыхнула я, польщённая. Приятно, чего скрывать.

— Нет, ты постой. Я в железе ничего не смыслю, но я тридцать лет по мостам езжу, и все они коромысло на быках. А это… — он повёл ладонью по воздуху, изображая дугу, — это будто великан шагнул через реку и так и застыл. Сама придумала?

— Нет, — покачала головой я, складывая лист вчетверо. — Замыслу этому четыреста лет.

— Как так? — округлил глаза дядя Миша.

— Леонардо да Винчи предлагал такой мост турецкому султану через Золотой Рог, в Константинополе. Один пролёт, без опор в воде, пяты врастопырку, почти всё то, что я тебе только что нарисовала. Султан не поверил, что конструкция устоит, и чертёж великого изобретателя-инженера пролежал в виде записей четыреста лет. Не так давно его работы напечатали в Париже. Только да Винчи рисовал для камня и пешего человека. Я же буду работать со сталью.

— А в бумагах так и напишешь? Что не твоё?

— Конечно. Красть у мёртвого флорентийца я не намерена, да и глупо, половина Совета эти статьи читала. А вот досчитать за Леонардо, показать, что его мечта вполне осуществима сейчас — это, дядюшка, совсем другое дело. У меня и название проекта готово.

— Ну?

— «Золотой Рог».

Дядя крякнул и довольно огладил бороду.

— Ох и лиса! Флорентиец ей и вывеска, и щит.

Мы двинулись обратно к экипажу.

— И когда же срок?

— Пятнадцатого августа, — ответила я, обходя лужу. — Но до того ещё дожить надо и испытание на звание инженера путей сообщения выдержать.

Дядя резко притормозил посреди дороги.

— Погодь, Сашка! Почему об этом я узнаю только сейчас⁈

— Да ничего же особенного, — остановилась и я. — Ходатайство подано вчера, сам Кербедз Станислав Валерианович вместе с Белелюбским подписали. Дело пойдёт через Совет института. Испытание будет полным — от механики и сопротивления материалов до оснований и фундаментов.

— И когда же?

— Дату скажут через неделю.

— Ты так спокойно об этом говоришь? — ошеломлённо покачал головой дядя Миша. — Этот Совет ведь, что стая волков, накинутся на тебя, а меня рядом не будет, чтобы защитить, помочь.

От его слов потеплело в груди.

— Не волнуйтесь за меня. Мне, конечно же, боязно, но не позволю никому из них себя обидеть.

Мы дошли до экипажа. Макар распахнул передо мной дверцу, я, прежде чем забраться внутрь, обернулась и посмотрела на реку, на серый лёд в тёмных царапинах. И, глядя на Неву, вдруг придумала имя для своей собаки, которое подходило ей просто идеально.

Дома меня ждал Антон, привёзший от Степаниды недельные ведомости. Он поднялся со стула в передней мне навстречу и я, принимая папку, обронила как бы между делом:

— Антон, у меня к тебе поручение. Евдокия нынче дежурит в клинике допоздна, а время неспокойное, сам знаешь. Будешь встречать её по вечерам и провожать до дому. Каждое дежурство, начиная с сегодняшнего. У Степаниды Кузьминичны я тебя отпрошу.

На каменном лице не дрогнул ни один мускул, только кончики ушей налились краской, выдавая его с головой.

— Слушаюсь, Александра Николаевна, — вежливо поклонился он в ответ. — Дозвольте идти?

— Ступай.

Оказавшись у себя в кабинете, села за стол. На подносе для корреспонденции лежала стопка конвертов, я взяла верхний и, вынув из него письмо, прочитала:

'Милостивая государыня Александра Николаевна!

Во исполнение принятой на себя обязанности почтительнейше препровождаю при сём первый отчёт по опеке над малолетнею княжною Татьяною Алексеевною, с приложением счетов на двух листах, кои прошу обозреть и, буде найдутся неясности, истребовать от меня объяснений. Отчёт же опекунский по имуществу княжны представлен мною в дворянскую опеку установленным порядком, о чём почитаю долгом вас уведомить…'

Далее шёл подробный отчёт о каждом рубле из выданных мной денег. Затем Аполлинарий подробно расписал, как устроилась Лукерья, как чувствует себя маленькая Танюша. Я читала и улыбалась. Повезло, вот уж точно подфартило нам с Мещериным, он оказался честным человеком.

Щенок, дремавший у моих ног, поднял голову и вопросительно стукнул хвостом.

— У Тани всё хорошо, — сообщила я ему. — Кстати, я тебе, наконец-то, придумала имя.

Собачка встала, потянулась, зевнула и вопросительно склонила голову набок.

— Ангара, — торжественно произнесла я, внимательно глядя на щенка, отслеживая его реакцию. — Коротко Ара.

— Тяф-тяф! — получила в ответ весёлое виляние хвостом.

— Ура! Принимается! — улыбнулась я, нагнулась и взяла Ару на руки. — В честь реки, на берегах которой ты родилась. Ангара хоть и спокойная, зато силы в ней немерено. Больше трёхсот рек и речушек впадают в Байкал, а вытекает из него лишь она одна. Особенная река. Вот и ты у меня такая.

Вечером за чаем дядя, услышав, одобрительно хмыкнул:

— Ангара, стало быть. Река наша, иркутская, широкая, мощная. Доброе имя, Сашенька.

— Ангарка, — примерилась Мотя и, махнув рукой, со смешком добавила: — Ну, уж точно получше Жучки будет!