Глава 18

Торг закончился на двенадцати тысячах пятистах.

Векселя зачлись в цену, остальное покупатель доплачивал живыми деньгами. Последнее письмо Аренского Пётр привёз к вечернему чаю.

— Они требуют пробного пуска, — сообщил он. — Машина должна быть собрана и заведена в присутствии покупателя. Без пуска денег не заплатят.

— А они вправе такое требовать? — уточнила я.

— Вправе. Сделка добровольная, и условия в ней стороны пишут какие угодно, хоть с испытанием, хоть с молебном. При покупке механизмов пробный пуск — дело обычное, — Пётр помолчал, что-то обдумывая. — Отказать мы можем, но тогда отказ они прочтут единственным способом.

— Что машина мертва, и мы их дурим, — кивнула я. — Огнеслав Степанович, вы оказались прозорливее меня, и ваше решение не ломать двигатель в прямом смысле сейчас сыграет нам на руку.

Костович, приглашённый на этот совет, сидел у камина и вертел в пальцах потухшую трубку.

— Соберем, испытаем, — довольно хмыкнул он. — Кость я делал на совесть, кольца мы с механиками отмочили и перебрали ещё при обмерах. Вхолостую на малых оборотах, старик отработает как часы. Собирать буду сам, их людей поставлю на подхват. Одно условие: обороты держу я, и под нагрузку машину не даю. Скажу, что жалею подшипники, и это будет чистая правда.

— А если станут напирать? — спросил Пётр.

— Обойдутся, — Огнеслав Степанович пожал плечами. — Машина ихняя с момента подписи, вот пусть у себя и напирают.

— Хорошо, тогда пишем в договор так, — Пётр вынул перо. — Пуск вхолостую при приёмке производится, в остальном имущество передаётся в состоянии по описи, без ручательства продавца за дальнейшую службу. Они торопятся к навигации, спорить не станут…

В назначенный день на заводе Ерофеева топили оба горна с рассвета, отчего над двором клубился угольный дым. У поленницы воробьи затеяли драку за просыпанный овёс, и сторож лениво шуганул их метлой.

Гости прибыли к десяти, тремя экипажами, а следом вкатилась крепкая ломовая подвода, запряжённая парой гнедых тяжеловозов, при ней четверо такелажников и двое верховых охраны. Из экипажей вышли Селиверстов, Аренский и пятеро мужиков, четверо из них в простых, но чистых тужурках, а вот последний из них сильно выделялся своим высоким ростом, аккуратной козлиной бородкой и богатой одеждой.

— Жозеф Карлович Морель, инженер-механик, — представил его Аренский. — Освидетельствует машину от имени покупателя.

Буран у ворот поднялся и подал голос. Морель опасливо покосился на пса, непроизвольно отступив на два шага.

Приёмка началась с описи. Селиверстов читал по своему протоколу, а Морель сверял.

— Маховик чугунный, литой, одна штука…

— Есть, — инженер обошёл маховик кругом и простучал обод костяшкой.

— Рубашки охлаждения медные, восемь штук, местами с прозеленью…

— Есть восемь.

По-русски он говорил чисто, разве что тщательнее, чем говорят свои; работал степенно, без суеты. У испарителя он задержался, раскрыл потёртую записную книжку, полистал, нашёл нужную страницу, сам себе кивнул, после чего провёл пальцем по медному боку, по вмятине у нижней кромки. Так вот кто навещал двигатель в Рыбацком, ясно…

Рядом со мной замер Костович. Со стороны он выглядел скучающим, но я заметила, как он крепко до белых костяшек сжал кулаки, но быстро опомнился и расслабил ладони.

— Всё сходится, — небрежно обронил Морель и сделал пометку в своём блокноте.

Затем мы прошли в конторку, где подписали купчую. Селиверстов зачитал мировую вслух, смакуя обороты, Аренский подписал по доверенности, Пётр за товарищество, Костович за себя. Доплату, три тысячи триста шестьдесят, выложили на стол билетами Государственного банка. Громов пересчитал всё дважды и передал Костовичу. Потом была сборка, которая заняла остаток дня.

Костович командовал чужими механиками, и надо отдать им должное, ребята попались толковые. Узлы сходились туго, семь лет забытья давали о себе знать, и раза два Огнеслав Степанович останавливал работу, требовал греть деталь у горна и ждать.

— Не лезь ломом, я сказал! — гулко гремел его голос по помещению. — Лом ему… Ты ей ласку дай, прогрей, она сама сядет!

Механики поначалу недовольно переглядывались, а через час уже слушались его с полуслова и звали «Степанычем». Жозеф Карлович ходил вокруг, заглядывал, куда пускали, и всё, что видел, непременно записывал. Один раз он о чём-то спросил Костовича по-немецки, и тот ответил по-немецки же, длинно, с явным удовольствием, после чего оба посмеялись. О чём была шутка, я не совсем поняла, немецкий в Смольном давался Саше хуже французского.

Устав от шума, я всё же ушла вместе с Мотей в конторку. Няня заварила нам чай и разлила по кружкам, вынула из привезённой корзины румяные пирожки и вручила один мне. Мы пили чай и в окно наблюдали за двором. Савватеев с Громом что-то негромко обсуждали, Аренский и Селиверстов уселись на скамью у крыльца и оттуда, глядя на собак, о чём-то шептались.

К четырём пополудни мотор стоял собранный, у самых ворот, станиной на дубовых брусьях, к ним его и притянули болтами, чтобы на ходу не пополз. Ворота цеха распахнули настежь, чтобы тянуло выхлоп, и мартовский сквозняк живо выстудил помещение. Костович сам залил керосин, сам прогрел испаритель паяльной лампой. В итоге велел всем отойти и взялся за пусковую рукоять маховика вдвоём с самым крепким из механиков. Первый оборот вышел вхолостую. Второй тоже. На третьем мотор чихнул, выбросил клуб сизого дыма и заработал.

Звук у него был низкий, с таким утробным перекатом, что от него аж задрожали стёкла в окнах. Со стороны ворот в этот бас тут же вплёлся собачий вой, Буран с Громом голосили дуэтом, задрав морды, и Савватееву пришлось быстро увести обоих за сторожку. Вскоре восемь цилиндров один за другим выровняли ход, и вот этот огромный зверь затарахтел ровнее, без всяких перебоев, только выхлоп попахивал горелым маслом.

Я поймала себя на мысли, что стою, затаив дыхание. Одно дело — чертежи и цифры испытаний восемьдесят четвёртого года, и совсем другое, когда оно вот так гудит в десяти шагах от меня и пол отдаёт дрожью по ногам.

Механики заулыбались. Морель стоял ближе дозволенного и слушал, склонив голову набок, полуприкрыв веки. На его лице проступила довольная полуулыбка, будто это не двигатель рычал, а музыкант играл его любимую музыку.

Костович держал малые обороты минут десять. На просьбу Мореля «прибавить» кинул, не оборачиваясь:

— Подшипники сухие, семь лет мотор простаивал. Хотите рвать машину, рвите у себя, здесь нам такого не надо. У меня в акте пуск вхолостую, его мы провели.

Жозеф Карлович кивнул и настаивать не стал. Он получил главное — железо вполне себе в строю, геометрия на месте, остальное, если надо, починят.

Мотор заглушили, и в наступившей тишине у меня зазвенело в ушах. Селиверстов дописал в акт строку о состоявшемся пуске, все расписались ещё раз, и пристав объявил арест снятым, а дело законченным.

— Приятно послужить, господа, — скупо улыбнулся он, застёгивая портфель. — Обыкновенно такие тяжбы тянутся годами, а тут все довольны и казна с пошлиной.

Мотор ещё не остыл, а его уже отвернули от брусьев, обвязали канатами и талями, с руганью и «раз-два, взяли», перенесли на подводу. Огнеслав Степанович снова не утерпел и стал распоряжаться. Такелажники, как до них механики, слушались его беспрекословно.

Перед тем как машину затянули брезентом, старый изобретатель подошёл к подводе и положил ладонь на ещё тёплый кожух. Постоял так с полминуты, глядя перед собой невидящими глазами. Костович навсегда прощался со своим детищем.

Когда весь чужой транспорт выкатился за ворота, Огнеслав Степанович подошёл ко мне и тихо сказал:

— Ну вот и попрощались. Спел старик напоследок. Хорошо спел, — с этими словами пошёл в цех, к верстакам, где его ждали шаблоны его нового проекта.

Вечером, у меня дома, Пётр подвёл итог. Из доплаты Костович назавтра же собирался развезти долги, наёмную плату за неистёкший срок он возвращал товариществу, а из остатка, к моему удивлению, тысячу попросил принять паем.

— Не отговаривайте его, Александра Николаевна, — посоветовал мне Пётр. — Он много лет входил в дела голым мастерством, сейчас хочет войти и деньгами.

Я кивнула, даже и не думая отговаривать. Такой вариант меня вполне устраивал.

* * *

Задание из института Ратманов привёз лично. Вошёл ко мне в кабинет, молча положил на стол пакет с сургучом и уселся в кресло, при этом сверля посылку хмурым взглядом.

— Читайте, Александра Николаевна. Комиссия расстаралась.

Я подтянула к себе пакет, сломала печать, вынула бумагу и прочитала написанное.

— Мне нужно составить проект участка железной дороги в одну колею протяжением десять вёрст, из коих до двух вёрст приходится на торфяное болото. Представить продольный и поперечные профили, расчёт земляного полотна, проект осушения, пояснительную записку, смету. Защита проекта при испытании.

Каждый выпускник института к окончанию курса непременно готовил свой проект, и комиссия не собиралась делать для меня исключений. Наоборот, судя по двум вёрстам болота, кто-то из составителей позаботился, чтобы задача не показалась барышне лёгкой.

— Десять вёрст, и две из них болотом, — Ратманов следил за моим лицом. — Как вам такая забота? Это Хомутов ставил условия. Он в Совете громче всех кричал, что бабе за чертёжной доской не место. Болото он вам подложил с нехорошим умыслом. Поведёте в обход, спросят, зачем удорожили линию лишними вёрстами. Станете выторфовывать до дна, спросят, кто за это заплатит? Насыплете прямо на торф, захотят знать, что вы будете делать, когда полотно поплывёт? За выбранное вас и будут бить на защите, — Андрей Львович перевёл дух и буркнул: — Испугались?

— Да, страшно, — призналась я. — Но задачка интересная… М-да, весьма.

Старик хмыкнул и остался пить чай, а перед уходом взял с меня слово показывать ему расчёты по частям, «чтобы успеть всё поправить до экзамена».

С того дня, отложив все проекты, приступила к подготовке. На моём рабочем столе поселилось «Урочное положение» с закладками, рядом Строительный устав, литографированные лекции по строительной механике, курс постройки железных дорог, гидравлика. Больше всего времени съедали изыскательские таблицы: уклоны, кривые, зависимость провозной способности от профиля. Читались они, к моему удивлению, с большим удовольствием. Рельеф на карте я видела сразу, как 3D-картинку — профессиональная привычка. В прошлой жизни я по таким картам расставляла дома, теперь придётся укладывать дорогу. В принципе, невелика разница. Загвоздка сидела в переводе. Думать следовало в пудах и саженях, считать по здешним допускаемым напряжениям, ссылаться на принятые тут нормы и ни разу, ни единой формулой не выдать, что я знаю больше положенного. Экзаменаторы будут искать слабину, а найти могут обратное, и неизвестно, что хуже.

Расчёт я делала в двух тетрадях. В первой решала так, как принято в этом времени. Во второй, для себя, проверяла методами, которых здесь пока не знали.

Болото я решила проходить по частям. Где торф лежал неглубоко, выторфовка до минерального дна и насыпь из привозного песка. Где зондировка показывала сажень и глубже, песчаная насыпь на фашинной выстилке, с осадкой, заложенной в профиль заранее и с запасом. И вокруг всего этого отдельная песня, осушение — магистральная канава вдоль полотна, нагорные канавы с верховой стороны, расчёт стока за весну. Сама же выдумала промеры глубин по своему болоту (на то оно и учебное), подложив себе в самом неудобном месте линзу жидкого торфа. Пусть комиссия видит, что я не ищу лёгких путей. Ратманов, которому я возила листы для проверки, бурчал да спорил из-за коэффициентов и каждый раз оставался довольный моими решениями.

Чертила днями и ночами. Мотя, недовольно поджимая губы, тем не менее на мозги не капала, за что я была ей сильно благодарна. Она просто молча приносила поднос с едой и негромко напоминала о том, что надо бы поесть, чтобы не заболеть.

Ара всё это время была со мной, играла и спала в кресле у печки, свернувшись бубликом, из которого торчал только чёрный нос. К полуночи она перебиралась ко мне под стол и укладывалась мне на ноги, тёплая и тяжёленькая.

До экзамена оставалось всё меньше времени. Я вставала и ложилась с одной мыслью — успеть доделать задачку Хомутова. Стоило мне прикрыть веки, чтобы немного передохнуть, как перед глазами неизменно плыли цифры, как титры. Сессия, самая настоящая сессия, и до неё осталась одна неделя, и завалить нельзя, потому что пересдача в моей ситуации не предусмотрена.

— Всё, Ара. Спать, — выдохнула я, с хлопком закрывая папку с проектом.

Собака выбралась из-под стола, потянулась и, зевнув с подвывом, потрусила впереди меня к дверям. Загасив свечу, на автопилоте покинула кабинет…

Утром я спустилась в столовую позже обычного, в голове шумело, в глазах, словно песка насыпали. Дядя Михаил сидел в столовой и пил горячий кофе, читая «Новое время».

— Доброе утро, полуночница, — он сочувствующе глянул на меня поверх газеты. — Мотя докладывала: вчера у тебя свет до вторых петухов горел.

— Времени всё меньше надо успеть, — я села рядом с ним, Настя тут же поставила передо мной овсяную кашу на молоке и налила кофе. — Что нового в мире, дядюшка? — из вежливости спросила я, беря в руки хлеб.

— В мире-то? — он зашуршал страницами. — В мире, Сашенька, много чего деется. С немцами наконец договор торговый заключили, десять лет на пошлинах воевали, теперь пишут, что хлеб наш пойдёт к ним подешевле, а их машины с приемлемой ценой отправятся к нам. Купечество спорит до хрипоты, кому от того прибыток, кому разорение.

— А вы что думаете?

— Пока просто на ус мотаю, мне же надо и здесь чем-то заниматься, последние дни вот хожу по старым приятелям, думаю, открою чайную лавку, а то и три, — хмыкнул дядя и перевернул страницу. — Далее. Во Франции всё никак не дотянут панамскую канитель, жуликов по всей Европе ловят. На Балканах неспокойно, впрочем, когда там было спокойно? В Городской думе бранятся о конке, гласный (прим. автора: это выборный член городской думы, по-нашему депутат) один предлагает пустить вагоны от машины, без лошадей, его подняли на смех… — и хитро на меня покосился, не став комментировать, продолжил: — В Северо-Американских Штатах снова золотая горячка. В Колорадо, пишут, за три года наросло полтораста рудников, народ валит туда тысячами. Целые города в горах ставят.

— Колорадо? — задумчиво повторила я, грея ладони о чашку.

— Оно самое. Золото, Сашенька, штука зловредная, головы людям мутит почище водки, — дядя отложил газету и вдруг хохотнул в бороду. — Кстати, о землях заморских. Я ведь тебе хотел рассказать кое-что, да так и забыл… Перед самым отъездом виделся я в Иркутске с приятелем своим, с Черемных Аркадием Саввичем, он недавно из Америки вернулся, через Сан-Франциско по меховым делам ездил. Так вот ему там землю сватали. На Аляске! Знакомец его тамошний, мистер Коул, землями приторговывает. Возил Аркадия по участкам, у Ситки и дальше, на Кенае, у самой воды. Берите, говорит, даром отдаю, через десять лет озолотитесь. А Аркадий поглядел на всё это дело и говорит: пустошь, мох да комар, дорог нет, кому она надобна? Сами у нас купили, а теперь обратно сватают, и покупщиков всё никак не сыщут, — дядя развёл руками.

По мере того как дядя говорил, мысли о смете проекта железнодорожного участка отходили на второй план. Чашка в моих руках остановилась на полпути ко рту.

— Саша… — окликнул меня дядя, но я его уже не слышала. Аляска. Участки у воды, которые отдают… даром? Клондайк грянет через два года. Потом Ном, за ним Фэрбенкс, и по этим мхам и комарам пойдут десятки тысяч людей, и всякий клочок берега будет продаваться на вес того самого золота. А Кенай… про Кенай здесь пока никто не знает. Само золото, правда, окажется на канадской стороне, но какая разница, где лежит товар, если вся логистика пойдёт через аляскинский берег? На золотой лихорадке зарабатывает не тот, кто моет песок, а тот, кто держит инфраструктуру.

Неужели это мой выигрышный лотерейный билет? Сердце ускорило бег. Я со стуком поставила чашку на блюдце.

— Сашенька? — дядя смотрел на меня с тревогой и интересом. — Ты чего это замерла?

— Дядюшка, — я подалась вперёд. — А этот мистер Коул, он и сейчас торгует? Участки большие и они, вы сказали, у самого берега?

— Ишь, посыпалось! — дядя удивлённо приподнял брови. — Участки, ежели верить Аркадию, немалые, по-тамошнему считают акрами и берут за них гроши, налог да оформление. И все они у воды, там иначе и не селятся, вглубь дорог нет.

— А адрес этого Коула у Аркадия Саввича найдётся? Письмо ему написать можно?

— Да куда же он денется⁈ — всё больше изумлялся моим вопросам Оболенский.

— Дядюшка, а напиши, пожалуйста, своему другу письмо, спроси адрес Коула.

— Напишу, мне несложно. Спрошу.

Я благодарно кивнула и отпила остывший кофе, чтобы взять паузу, и немного успокоить зачастившее сердце. Итак, по времени я вполне успеваю, до Клондайка целых два года. Купить землю надо тихо и через доверенное лицо, не светя ни титула, ни фамилии, потому что русская графиня, скупающая американский берег, вызовет нежелательные вопросы.

— Постой-ка, — дядя отложил салфетку и уставился на меня пуще прежнего, — Сашка, да неужто ты хочешь там что-то купить?

Я выдержала его испытующий взгляд.

— Не просто купить, дядюшка. Я хочу там основательно закрепиться!