Глава 11

Интерлюдия

Андрей подъехал к дому отца в седьмом часу вечера, отпустил извозчика на углу и оставшиеся два десятка шагов прошёл пешком. Привычка, заведённая ещё в юности, когда он не хотел, чтобы его кто-то увидел.

В передней Горчакова-младшего встретил не лакей, а кухарка Пелагея с лампой в руке. Лакея отец рассчитал две недели назад, сказав, что «времена нынче не те, чтобы держать у двери целого человека только для отворения». Пелагея, шаркая стоптанными туфлями, помогла снять шубу и сообщила, что князь в кабинете.

Андрей не спросил о мачехе, как там себя чувствует Софья Аркадьевна, его не волновало вовсе. На второй этаж поднялся быстро, перешагивая через ступеньку.

В кабинете было холоднее, чем обычно. Угловая печь грела слабо, видно, на этом тоже экономили. На письменном столе горела керосиновая лампа. Отец сидел в своём кресле и разбирал какие-то бумаги.

— Я ждал тебя ещё в воскресенье, — бросил он вошедшему сыну, даже не повернув головы.

— Я был занят, — небрежно ответил Андрей.

— Чем именно ты был занят, я знаю.

Андрей, дёрнув плечом, прошёл к креслу, не дожидаясь приглашения. Сел и закинул ногу на ногу. Сегодня он был в новом галстуке, правда, повязанном впопыхах.

Алексей Дмитриевич медленно убрал документы в сторону и только тогда посмотрел на сына. Под глазами князя пролегли тени, в уголках губ резче обозначились морщины; на висках за последний месяц прибавилось седины. Но взгляд остался тем же: цепким и расчётливым.

— Что ты теперь собираешься делать с ней?

Уточнять, о ком речь, не было необходимости.

— Я приставил к ней человека.

— Всего лишь одного? — вскинул брови Андрей.

— Одного.

— Только наблюдать?

— Да.

Андрей раздражённо выдохнул. Полез в карман за портсигаром, открыл, закрыл и, так и не решившись под тяжёлым взором князя закурить, убрал обратно.

— Отец, ты же понимаешь, что эта девка с нами сделала⁈ Меня перестали звать в дом к Шуваловым. Сегодня дали понять, что в Аничков меня больше не ждут. Завтра, если так пойдёт, мне закроют двери в клуб. Я и так уже неделю не показываюсь у Кюба, потому что в прошлую субботу от меня на глазах у всех отвернулись Никольские. А это всего лишь вшивые Никольские!

— И? — приподнял левую бровь Горчаков-старший.

— И ты говоришь мне, что велел только наблюдать? — Андрей резко качнулся вперёд. — Отец, после всего, что эта самозванка устроила, просто следить недостаточно. Её надо убить!

— Андрей, — тяжело обронил глава семьи.

— Что?

— Угомонись. Я и без тебя знаю, что мне делать и как.

— Тогда расскажи, чтобы я понял твой замысел.

Князь с минуту сверлил сына немигающим взглядом, но всё же решил ответить:

— Что же… До конца марта мы ничего предпринимать против Оболенской не станем. Ни-че-го, — по слогам повторил он. — Нынче самое разумное — просто ждать и наблюдать. Куда ходит, с кем говорит. Чую, Завьялов сейчас не вполне уверен, начинать ли ему по мне отдельное дело или ограничиться Лушковым. Если в этот период с графиней Оболенской хоть что-то случится, Завьялов поведёт меня на Шпалерную. Прокурор только этого и ждёт. Любой мой шаг сейчас сработает против меня. Если вдруг Александра станет угрозой… Тогда я начну действовать. Мне надо продержаться до первого апреля. Как получу деньги, сразу покину страну.

Андрей встал, прошёлся туда-сюда.

— А Анисим Поликарпович?

— Что Анисим Поликарпович?

— Что ты ему пообещал за подобную услугу?

— Квартиру для дочери с детьми. На Петроградской, в две комнаты. Оплатить врача для неё же, болеет она.

— И ради этого он пошёл за тебя на Шпалерную? И что же? Слово сдержишь? — ехидно прищурился Андрей.

Алексей Дмитриевич молчал, взвешивая, насколько можно довериться наследнику.

— Сдержу, — не моргнув глазом, солгал он в итоге.

Горчаков-младший, жутко недовольный решением родителя, открыл было рот, чтобы возмутиться, но князь его опередил.

— И кое-что ещё. Я долго думал, и принял непростое решение… Слушай со всем вниманием. В день обыска ты сказал несколько интересных вещей. Поверь, мне всё слово в слово пересказали…

Андрей напрягся, замерев напротив стола.

— И что с весны ты живёшь отдельно, и что никоим образом к моим делам непричастен. С твоих слов был сделан однозначный вывод — тебе плевать на меня, главное, спасти свою шкуру… Всё это стало для меня открытием, чтобы собственный ребёнок, да ещё вот так… — мужчина встал, чтобы быть вровень с отпрыском. — Итак, отныне не проси у меня денег и помощи в своих делах. И даже не думай пойти и что-то про меня лишнее вякнуть. Иначе отправишься в ад вместе со мной. Уяснил?

Молчание было долгим.

— Ты меня выгоняешь? — судорожно сглотнул вдруг ставшую вязкой слюну Андрей.

— Отпускаю на все четыре стороны… Повторюсь, чтобы не было недопонимания. До конца марта ты не делаешь ничего. Сидишь тихо, а когда твоя мачеха родит, приедешь засвидетельствовать почтение. После получишь пять тысяч и свободен, отправляйся, куда твоя душенька пожелает. Но не со мной. Отныне ты сам по себе.

— Ты не можешь так со мной поступить… Не посмеешь… — проблеял Андрей, по спине поползли противные холодные мурашки.

— Сынок, мой тебе совет: всегда думай, прежде чем что-то сказать или сделать. Особливо против тех, кто тебя кормит. Всё, ступай.

Андрей замялся, порывался возразить. Но всё же пошёл на выход. У порога обернулся.

— Ты об этом ещё пожалеешь, — прошипел он.

— Имей в виду, за тобой тоже приглядывают. Один неверный шаг и я не посмотрю, что в твоих венах течёт моя кровь.

Андрей ничего не ответил, вышел вон, громко хлопнув створкой, аж стёкла в окнах задрожали.

Алексей Дмитриевич снова сел в кресло, взял перо, задумчиво повертел его в пальцах, затем придвинул папку с бумагами и углубился в работу.

Через полчаса в дверь негромко постучала Пелагея.

— Ваше сиятельство, Софья Аркадьевна просили узнать, не отужинаете ли с ней сегодня.

— Сейчас приду.

Кухарка ушла. Князь сложил листы в папку и, убрав её в нижний ящик стола, запер на ключ. Поднялся, оправил сюртук, потушил лампу и вышел из кабинета.

Софья Аркадьевна ждала его в малой гостиной. В бледно-голубом домашнем платье, с гладко убранными волосами и нежной улыбкой на бледном лице.

На столике стояла чашка чая.

— Андрей сильно разозлился? — спросила она, глядя на севшего рядом с ней супруга.

— Это ещё мягко сказано. Но пусть учится отвечать за свои слова.

— Вы уверены, что он будет вести себя подобающе? — приподняла тонкие брови женщина.

— За ним присмотрят.

— Андрей глуп, а сейчас он ещё и обижен. Как бы не учудил чего.

— Тогда его стукнут по голове и запрут до поры до времени, а там уже дело с мостом разрешится и я отпущу его. Ему пора повзрослеть.

— Хорошо, — кивнула женщина. — А Лушков?

— Старик напуган, но пока верен мне. Вот только надолго ли его хватит? Думаю, до завтрашнего утра, а точнее, завтрака точно, а там… Вопрос с обещанной квартирой и лечением для его дочери, как и вопрос с его показаниями, которые он может изменить и направить против меня в любой миг, разрешатся одновременно. Для нас в наилучшую сторону.

— Какой вы умный! — глаза Софьи восторженно сверкнули.

— Всё ради нашего ребёнка и светлого будущего, дорогая, — взяв её руки в свои, ответил Алексей Дмитриевич.

* * *

Александра

К Громовым мы с Михаилом приехали к двум часам пополудни. Дядя отправился со мной, чтобы соблюсти приличия.

В передней нас встретила всё та же горничная, приняла из рук Оболенского большую плетёную корзину с пирогом, аккуратно завязанную белым полотенцем. Из глубины квартиры тянуло запахами свежеиспечённых булок и жареного мяса.

Нас провели в гостиную.

— Александра Николаевна, — Анна Васильевна тут же встала и подошла ко мне, — Михаил Константинович. Как же я рада, что вы всё же нашли время и согласись заглянуть к нам в гости.

— Мы никак не могли не поздравить вас с Новым годом, — улыбнулась я. — А это вам, Анна Васильевна, чтобы не мёрзли в такую стужу, — и протянула ей свёрток с подарком.

Женщина ахнула в удивлении.

— Откройте, — попросила я, — надеюсь, вам понравится.

Анна Васильевна развернула бумагу и вынула из неё лисью муфту на атласной подкладке.

— Какая прелесть, Сашенька! — выдохнула она, тут же примерив. — Сашенька, я… Но я ничего вам не приготовила. Видит Бог, мне и в голову не пришло, что нужно…

— Анна Васильевна, — мягко перебила я, — не волнуйтесь, это моя придумка, моя затея. Мне просто захотелось сделать вам приятное, чтобы Новый год начался с хороших впечатлений.

— Но как же…

— Анна Васильевна, давайте условимся так: первого января следующего года вы приготовите мне подарок как ответ на сегодняшний?

— Замечательное предложение, — в помещение шагнул Илья Петрович. Он был в домашнем сюртуке, который стал ему великоват. Мой теперь уже бывший поверенный сильно похудел, но двигался довольно бодро. — Сашенька, Михаил Константинович, с праздником вас!

— И вас с праздником, Илья Петрович! — улыбнулась я, шагнула к нему и поцеловала в морщинистую щёку. Оболенский тоже подошёл, обменялся с Громовым крепким рукопожатием.

— Как вы себя чувствуете? — уточнил Михаил.

— Вполне сносно, смерть откладывается, — усмехнулся Илья Петрович. — Дома лучше, что и говорить. Хотя и в лечебнице кормили недурно.

— Я вам ещё Мотиных пирогов привезла, — хитро прищурилась я.

— Ох, вот это подарок. Всем подаркам подарок! — довольно хохотнул Громов.

— Илья Петрович, кроме пирогов, у меня для вас есть ещё кое-что.

— Так-так. И что же? — тут же подобрался мужчина.

Я взяла из корзинки ещё один свёрток и развернула бумагу.

Канареечного цвета пиджак с тёмно-коричневыми обшлагами заставил Илью Петрович шокировано замереть. Старик даже дыхание на мгновение затаил.

— Сашенька, ох! — он осторожно взял вещь из моих рук, любовно провёл ладонью по сукну.

— А скажите, почему вы столь привязаны к своему пиджаку? — спросила я.

— От отца мне достался, — ответил мужчина и неловко попытался накинуть обновку себе на плечи.

— Давайте я вам подсоблю, — предложила я, перехватила пиджак и помогла старику.

— Эх, хорош! — довольно разулыбался адвокат. — Буду носить с большим удовольствием, Александра Николаевна.

— И правильно, — вступила в разговор Анна Васильевна, едва скрывая улыбку, — давно пора заменить старый, в его дырках уж ветер свистит, негоже в таком в люди ходить.

Илья Петрович засмеялся беззлобно, подошёл к жене и осторожно поцеловал её в лоб. Помирились, значит. В целом, уже не дети, уроки жизненные вынесли, верные выводы сделали.

Громов-младший всё это время стоял немного в стороне и глубокомысленно молчал, чтобы разбить воцарившуюся тишину, я вынула третий подарок и подошла к нему.

— Пётр Ильич, а это вам.

Я купила ему перчатки, потому что ничего иного с нейтральным оттенком подобрать за столь короткий срок не смогла.

— Благодарю, Александра Николаевна, — улыбнулся мужчина и тут же примерил, перчатки оказались впору.

Обедали в празднично украшенной столовой. Анна Васильевна расспрашивала Михаила про Иркутск, дядя отвечал обстоятельно, видя, с каким неподдельным интересом слушают о его любимой Сибири. Илья Петрович ел мало, но к моменту подачи мотиного пирога оживился, и я поняла, что ради этого момента он за столом и держался. Анна Васильевна отрезала ему совсем тонкий ломтик. Он, тяжело вздохнув, всё же попытался возразить:

— Анна Васильевна, доктор же не запретил…

— Вот потому что не запретил, я и позволяю вам его отведать. Да, немного, но это лучше, чем ничего, — стальным голосом отчеканила женщина, и я посмотрела на неё другими глазами. Сразу стало понятно, что за нежным ликом и тихим голосом скрывается железный характер.

— Душенька, можно хотя бы ещё кусочек? Тут всего-то на один зуб, не распробую толком.

— Ещё один кусочек ты получишь завтра, Илья Петрович, на другой свой зуб, — тихо фыркнула она, отодвигая тарелку с пирогом подальше от супруга.

Илья Петрович посмотрел на меня, ища во мне союзника. Я виновато развела руками: в этом вопросе я была не на его стороне.

Прощались в передней.

— Александра Николаевна, я довезу вас, — посмотрел на меня Пётр. — Если вы, Михаил Константинович, не против.

Дядя против не был. В санях Громов сел напротив меня. По Знаменской зажгли фонари. Минут пять ехали молча.

— Александра Николаевна.

— Да, Пётр Ильич?

— Перчатки замечательные.

— Носите с удовольствием, — кивнула я. — Но провожать нас лично вовсе не было необходимости… Впрочем, у меня есть к вам одна просьба.

— Слушаю, — наклонился он ко мне.

Тут едва слышно всхрапнул задремавший дядя Михаил.

— Есть один человек, — начала я. — Молодой юрист. Работает помощником у присяжного поверенного Михаила Филипповича Волькенштейна.

— У Волькенштейна? — нахмурился Громов. — Вы, случайно, не Ульянова имеете в виду? Рыжий и картавый. Сейчас именно он в помощниках у Михаила Филипповича, — добавил он, удивив меня.

— Да, именно его я имею в виду, — кивнула я.

— О нём не очень хорошо отзываются, говорят, что хоть и умён, но больно резв и резок в суждениях. А ещё неприятно внимателен к цифрам.

— Вот по этой причине я и хочу его нанять.

Пётр приподнял брови, ожидая продолжения.

— Хочу предложить Владимиру Ильичу подработку. Не как поверенному, а как человеку, который умеет вытаскивать из хозяйственных книг то, что туда тщательно спрятали. Пусть просмотрит приходно-расходные книги Покровского, отчёты управляющего, выписки из Дворянского банка, закладные, доходы по арендам. Разложит всё по полочкам и покажет, где цифры перестают сходиться.

— Этим может заняться и мой письмоводитель.

— Может. Но будет ли Алексей Митрофанович столь же въедлив, как Ульянов?

— То есть вы хотите, чтобы этот Ульянов подготовил расчёты для иска? — вздохнул Громов, откидываясь на спинку сиденья.

— Да, — просто ответила я.

Дядя Михаил в углу саней снова всхрапнул, и в этот раз вышло чуть более нарочито.

— Александра Николаевна, — молвил Пётр медленно, — я сделаю, как скажете. Но ему не следует находиться в вашем доме. Полагаю, лучше всего разместить его у меня в конторе, а плату за работу провести через контору Волькенштейна, чтобы всё было чисто.

Пётр договорил и посмотрел в окно, на которое снаружи налип толстым слоем мокрый снег.

— Почему именно Ульянов? — всё же спросил адвокат.

— Есть свои причины, — уклончиво ответила я. Мгновение мы смотрели в глаза друг другу, и, наконец, Громов кивнул:

— Я поговорю с Михаилом Филипповичем. Без вашего имени сначала. Скажу, что есть имущественное дело по заповедному имению, и нужна помощь его въедливого помощника.

— И что доверительница не желает шума.

— Это я скажу прежде всего.

— Спасибо.

— Рано благодарите. Ульянов может отказаться.

— Не откажется.

— Откуда такая уверенность? — остро взглянул на меня собеседник.

— Уж поверьте, такой человек, как Владимир Ильич, непременно захочет доказать, что от его взора ничего не скрыть. И, думаю, сложив два и два, легко догадается, бумаги какого именно имения ему предлагают изучить…

Уже будучи дома, дядя Миша, снимая пальто, спросил:

— Сашенька, я, как ты понимаешь, немного подслушал вашу с Громовым беседу. Думаешь, верно будет привлекать в наше дело постороннего, совершенно незнакомого человека?

— Так нужно, дядюшка.

— Больше ничего добавить не хочешь?

— Нет, — отрицательно покачала головой.

Оболенский допытываться не стал, тяжело вздохнул, и, пожелав мне доброй ночи, пошёл к себе.

В родительской спальне было тепло. В воздухе витал едва уловимый запах корицы. Я подошла к столу и убрала тряпицу, которой были накрыты кружка с молоком и тарелка печенья с корицей. Улыбка сама коснулась губ. Нянюшка. Её забота грела сердце.

Переодевшись, села за стол, сделала глоток молока и откусила ароматное печенье.

Итак, Ульянов.

Я не собиралась кардинально менять историю… Просто потому, что не верила, что у меня получится.

Убери одного Ульянова и на его место придёт другой. Может быть, даже хуже. Или не один, а сразу десяток…

Доев угощение, села у трюмо, вынула шпильки из волос. Одна упала на пол, звякнула и отскочила далеко в сторону.

Нет, убивать Владимира Ильича, перевоспитывать его, спасать империю от будущего декрета я не собиралась. Слишком много на себя брать — тоже форма глупости. Я уже один раз умирала, повторять этот опыт не имела ни малейшего желания.

Устранить всех ключевых игроков, чтобы все мы зажили долго и счастливо? Звучит фантастически, если не сказать бредово. Просчитать всё и ничего не упустить, наверное, можно. В теории. Но даже не всякому гению подобное по плечу, а я всего лишь обыкновенный человек и вполне могу ошибиться. Поэтому я буду следовать уже составленному плану. Шаг за шагом: деньги, люди, связи, а не стремиться спасти империю целиком. Моя цель — удержать своё и своих.

В комнату заглянула Мотя:

— Сашенька, ты спать-то собираешься?

— Собираюсь, — откликнулась я.

— А то знаю я твоё «собираюсь». Опять до петухов бумаги будешь мучить.

— Уже иду.

— Спокойной ночи, голубка моя.

— Доброй ночи, няня…