Глава 10

Первое января я встретила в родительской спальне.

С потолка свисала бронзовая люстра на дюжину свечей, по какой-то причине не снятая людьми Горчакова, наверное, не захотели возиться, как и с материнским трюмо, закреплённым в простенке между окнами, — отковырять его оттуда, не повредив, являлось ещё той задачкой.

Умывшись и одевшись, вышла в коридор. По дороге заглянула в приоткрытую дверь малой гостиной и на подоконнике заметила зелёное пятно, то был большой фикус. Ясно, — Мотя взялась обживаться всерьёз, от этой мысли настроение чуть приподнялось, и я пошла дальше.

Няня нашлась в столовой. В одной руке она держала стопку белых салфеток, в другой стеклянную вазу с еловой веткой.

— Сашенька, доброго утречка и с Новым годом, голубка! — увидела она меня и поставила вазу в центр стола. — Я тут завтрак накрывать собралась…

— Мотя, накрой, пожалуйста, на всех.

— Это как на всех? — замерла она, вопросительно на меня уставившись.

— На десятерых: на меня, Михаила Константиновича, Дуняшу, Ольгу, Парфёна, Прасковью, Макара, Артёма, Глафиру. И тебя, разумеется.

— Сашенька, ну где ж это видано, чтобы прислуга с господами за одним столом сидела? — Мотя осуждающе поджала губы.

— Пригласи. Откажутся, неволить не стану.

— Сашенька…

— Мотя, — я подошла к ней и взяла салфетки из её рук. — Сегодня первый день года. Я хочу видеть за столом всех, кто мне помогает.

Женщина долго смотрела на меня, потом покачала головой:

— Уж и не знаю, откуда в твоей голове такие идеи берутся… Хорошо, всем скажу и накрою…

К девяти столовая выглядела непривычно полной, согласились почти все, лишь кухарка и её помощница наотрез отказались.

Мотя постелила льняную скатерть, а в красном углу зажгла лампадку перед образом Спаса. Посередине стола красовался большой глиняный горшок с гречневой кашей, рядом с ним миска с холодной телятиной, отдельно квашеная капуста, корзинка с булочками под полотенцем и небольшой графинчик с настойкой на смородиновом листе из запасов Степаниды.

В помещение шагнул дядя Михаил, гладко выбритый, одетый в строгий тёмный сюртук, белый шейный платок вместо галстука.

— С Новым годом, Сашенька! — улыбнулся он, завидев меня.

— И вас, дядюшка. Садитесь, пожалуйста, по правую руку.

Дядя, прежде чем сесть, задумчивым взором обвёл гостей, и, сев рядом со мной, тихо сказал:

— Никак все вместе?

— Да.

— Хм. Ну-ну.

Дуняша надела новое светло-серое платье. Девушка неловко мялась у порога, пока я не указала ей на стул рядом с Мотей. Артём устроился напротив Евдокии и три раза перекрестился на образ, прежде чем сложить руки на коленях. Макар сел слева от него. Парфён занял место в самом дальнем конце стола. Ольга вошла в столовую последней. Женщина была в светлом домашнем платье, с простой причёской.

Как только все расселись, я поднялась, и в помещении тут же стало тихо. Няня и Дуняша смотрели на меня преданными глазами.

— Тосты я говорить не умею, — призналась я, дядя хмыкнул, мол, откуда тебе, девице несовершеннолетней, такое уметь? — Прошлый год проверил многих из нас на прочность, и, честно говоря, для меня он был по-настоящему тяжёлым. Но то, что мы сейчас сидим здесь, вместе, смотрим друг на друга и улыбаемся — это наша главная победа. Хочу пожелать для нас всех, чтобы этот год выдался куда мягче, добрее и светлее предыдущего. Пусть в наших домах будет уютно, в душах спокойно, и здоровье не подводит. За нас, за то, что мы есть друг у друга! С Новым годом, друзья!

Мотя украдкой смахнула слезу. Михаил поднял рюмку и кивнул мне:

— Хорошо сказала, Сашенька.

Завтракали без чинов, но и без панибратства. Прасковья принесла горячий пирог с мясом и ещё сладкий с ягодами, поставила на стол, поклонилась всем и пошла назад, на кухню.

Через полчаса, когда народ немного расслабился, я достала из-под стола корзинку.

— Раз уж сегодня первый день года, — улыбнулась я, — у меня для каждого есть маленький подарок.

Все за столом одновременно, не скрывая удивления, повернулись ко мне.

Список подарков я составила загодя и выдала Степаниде, поручив ей столь важное дело.

Моте купили тёмно-зелёную шерстяную шаль с мелким узором и тонкой бахромой, дополнительно записную книжку в коричневом сафьяновом переплёте. Я встала и вручила всё няне.

— А книжка зачем мне? Я ж не…

— Для хозяйственных записей, — пояснила я. — Я помогу тебе разлиновать, чтобы было удобнее пользоваться.

Няня благодарно кивнула и бережно положила её на колени поверх шали.

— Дуняша, — протянула ей тёплые тёмно-серые перчатки, толстую тетрадь в твёрдой клеёнчатой обложке и стальной карандаш с запасными грифелями в латунном пенальчике.

— Спасибо, Александра Николаевна, — у неё дрогнули губы, глаза повлажнели. — М-мне… мне никто и никогда не дарил подарков.

Я молча её обняла:

— Пользуйся себе на радость. И не плачь над тетрадью, текст расплывётся, после не разберёшь лекцию.

Дуняша улыбнулась сквозь слёзы и кивнула.

— Макар.

Мужчина отложил вилку, встал. Я протянула ему свёрток с новыми сапогами на меху и плотный шерстяной жилет тёмно-коричневого цвета. Еникеев уважительно ощупал кожу.

— Александра Николаевна, спасибо, — поклонился он мне.

Парфён получил журнал в переплёте с медными уголками для записи посетителей, тяжёлую чернильницу и тёплые рукавицы на овчине. Журнал он рассматривал почтительно, как редкую книгу, а рукавицы тут же натянул на одну руку, довольно поцокал.

Артёму вручила кожаный ремень и тёплый шерстяной шарф.

— Я не мёрзну, Александра Николаевна, — стушевался он и явно брякнул первую пришедшую мысль. Макар больно ткнул его острым локтём в бок, и молодой мужчина тут же поправился: — Спасибо, буду носить.

Я улыбнулась и промолчала.

Ольга получила муфту чёрного каракуля и деревянный футляр, обтянутый внутри тёмно-синим бархатом, с отделениями для баночек и кисточек. Когда она открыла его, я заметила, как на тонких губах промелькнула довольная улыбка. Она любовно провела пальцем по бархату и гладкому лакированному дереву.

— Где вы нашли эту прелесть? — спросила она тихо.

— Надо уточнить у Степаниды Кузьминичны. Кажется, для неё нет ничего невозможного, — ответила я, не скрывая удовольствия. Приятно, когда попала в точку и подарок пришёлся по душе.

Михаилу я приготовила тёмно-серый домашний халат на тёплой подкладке и пару мягких туфель.

— Это, дядюшка, пока. Над настоящим подарком ещё работают.

Он развернул халат, разгладил воротник.

— Сашенька, а это что же? Ненастоящее? Не надо мне ещё чего-то, и этот подарок весьма хорош.

— Надо, — возразила я, хитро прищурившись, — так что ждите, как мастер закончит, так сразу вам доставят.

Прасковье и Глафире я подарила по шали, сходив на кухню и вручив изумлённым женщинам лично.

Вернувшись в столовую, опустилась на стул и взяла свою чашку с чаем. За столом повисла немного неловкая тишина: люди не знали, как себя дальше держать.

— Александра Николаевна, — тихо заговорила Дуняша, — у нас для вас ничего нет…

— И не нужно, — остановила я, — вы и без того делаете для меня больше нужного. Даже не думайте переживать об ответном подарке, — строго посмотрела на каждого за столом, — а теперь давайте попробуем ягодный пирог Прасковьи.

Мотя отмерла первой, потянувшись к тарелке с лакомством.

Четверть часа спустя народ начал расходиться по своим делам. И вот в столовой остались лишь я да Михаил. Дядя смотрел в окно, на крупные хлопья снега, и размеренно постукивал ногтем указательного пальца по фарфоровой ручке чашки.

— Сашенька, — посмотрел он на меня.

— М-м?

— Ты опасную привычку себе берёшь.

— Какую?

— Делать людей своими.

— А разве это плохо? — удивилась я.

— Я не сказал, что плохо. Сказал, что опасно. Кто становится твоим, тот за тебя пойдёт. Иногда и тогда, когда не надо. Рискуя жизнью.

Я отпила чай, задумчиво посмотрела на голые стены и ответила:

— Так же, как и я, дядюшка. За своих буду стоять до конца.

К одиннадцати утра Парфён принёс серебряный поднос, на котором лежали карточки и три запечатанных конверта. Я устроилась за отцовским столом и принялась раскладывать: эта направо, другая налево и так далее. Конверты открыла напоследок. В первых двух были приглашения на балы после Крещения. В третьем, самом тощем, лежала записка от Звонарёва, надёжно запечатанная, чтобы никто не смог полюбопытствовать.

«Александра Николаевна, поздравляю Вас с Новым годом. Ратманов предлагает встретиться третьего числа. Обсудим проблему и как подступиться к её решению. Звонарёв».

В этот момент в кабинет заглянула Мотя:

— Сашенька, Ольга Аркадьевна готова, Михаил Константинович тоже.

Я встала и прошла в малую гостиную. На двойнике было зимнее пальто с лисьим воротником, каракулевая шапка и моя муфта в руках. Всё это ещё вчера купила по моему распоряжению Мотя. И, конечно же, Ольга накрасилась так, что стала моей копией.

— Великолепно, — довольно улыбнулась я. — Готовы?

— Готова.

— Ох, и голос практически точь-в-точь мой, — восхитилась я, чувствуя, как азарт забурлил в крови.

— Длинных речей вести не буду, — польщённо блеснула глазами женщина.

— Я буду рядом, Сашенька, — к нам подошёл Оболенский, — буду перетягивать беседу на себя, отвлекая от Ольги Аркадьевны. И буду кашлять, если Ольга Аркадьевна начнёт говорить лишнее… А кашлять я умею весьма убедительно, — добавил он, горделиво округлив грудь.

Я невольно рассмеялась, качая головой.

— Итак, — успокоившись, повторила я, — вам предстоит короткий визит к княгине Долгоруковой, я её упредила запиской. Затем Гостиный двор, чтобы «меня» увидели в добром здравии. Не спешите, прогуляйтесь с толком, полагаю, после шести уже вернётесь домой.

— Хорошо, Саша, — кивнул Михаил. — Всё сделаем как надо, не волнуйся. Ольга Аркадьевна, прошу, — галантно предложил он ей руку.

Они вышли в коридор, затем покинули квартиру. Я подошла к окну и встала так, чтобы меня не было видно с улицы.

Артём помог Ольге забраться в сани, Михаил устроился напротив неё. Экипаж мягко тронулся с места, и покатил со двора на Литейный. Чуть погодя позади наших саней пристроились другие, поменьше с пассажиром в высокой шапке. Газетчик. Я смотрела им вслед и довольно улыбалась. Игра с подменой мне нравилась всё больше.

После полудня ко мне заехала Степанида Кузьминична. Привезла стопку газет, два письма от первых заинтересовавшихся заказчиков и счёт от типографщика.

— Сашенька, я к тебе на минуту, — отказалась она от чая. — Итак, третьего утром типография берёт наши объявления в три газеты сразу. Думаю, к пятому, самое позднее к седьмому, к нам придут любопытствующие. Ещё я заказала тысячу двести листовок по твоему тексту. Васька со своей командой разнесут по адресам.

— Как скоро нужны деньги?

— Не срочно. Я сказала, что четвёртого оплачу.

— Хорошо. Сегодня неприсутственный день, а завтра воскресенье, в банк я никак не попаду. Что ещё?

— Вроде бы пока всё, — помолчав немного, ответила женщина.

Я задержала её ещё на минуту.

— Кузьминична, прежде чем ты уйдёшь. У меня вопрос про ремонт.

— Какой ремонт? — она высоко вскинула брови.

— Этого дома, точнее, двух первых этажей. Я хочу начать его как можно скорее и к Пасхе закончить.

Степанида села обратно на стул.

— Мне нужна надёжная команда мастеров: плотники, столяры, печники, маляры, обойщики. И отдельно мебельщик, такой, чтобы смекалистый, с золотыми руками.

— Поняла, — кивнув она, вынула свою тетрадь и карандаш, приготовившись записывать за мной.

— Итак, первое — осмотреть печи, тягу, заслонки, трещины. Все комнаты необходимо протопить и держать тепло несколько дней подряд. Стены должны просохнуть, иначе краска ляжет пятнами, обои вспучатся, штукатурка отойдёт, и мы будем платить дважды. Второе: рамы, двери, замки, подоконники, полы — починить или заменить.

— Хорошо, — кивнула Степанида, шурша карандашом по бумаге. — Значит, найти плотников, столяров, печника и маляров. По мебельщику поспрошаю Герасимова.

— Скажешь, работы много, хозяйка платит исправно, но требует уложиться в оговорённый срок и соблюдать порядок. Задатки только под расписку. Поставь над ремонтом Фому Акимыча, если он тебе не сильно нужен в бюро.

— Сашенька, ты бы и сама могла артелью командовать.

— Могла бы, — кивнула я, — но если я взвалю на себя ещё и это, то к Пасхе меня похоронят.

— И то верно, — фыркнула, улыбаясь, Кузьминична. Записала последние строки, закрыла тетрадь и поднялась. — Акимыча пришлю, пусть за ремонтом следит, у него не забалуют.

— Спасибо… Только гляди, чтобы не болтуны были.

— Я, конечно, постараюсь найти таких токмо, сама понимаешь, языки в узде удержать сложно… Как работа будет сдана, так и начнут болтать, вот увидишь. Не все, но кто-то точно не удержится.

— Понимаю, — вздохнула я, — буду осторожничать, и домашних предупрежу.

* * *

После пяти, когда уже совсем стемнело и Дуняша зажгла в коридоре лампу, вернулись Ольга с Михаилом. Я встретила их в малой гостиной. Дядя выглядел утомлённым, но довольным. Ольга держалась собранно, ни тени усталости.

— Княгиня меня обняла, — отчиталась она. — Назвала «бедной моей девочкой». Пять минут расспрашивала о моём здоровье, самочувствии. Она спросила, не приеду ли я завтра. Я вежливо отказалась, ответила, что на завтра у меня уже всё расписано. В Гостином дворе я прошла по галереям, купила перчатки и шёлковую ленту. Газетчик не отставал ни на шаг. Также у входной двери, когда мы уже собирались отбыть, приметила одного человека, и он точно не газетчик.

— Внешность запомнила?

— Запомнила. Рост выше среднего, плечи узкие, пальто коричневое, потёртое на локтях, воротник поднят. Шапка меховая, тоже знавшая лучшие времена. Лицо вытянутое и худое. Правая щека обморожена или обожжена, красное пятно на скуле. Нос с горбинкой. Усы жидкие, русые. Глаза светлые, цепкие. Стоял у двери так, будто ждёт кого-то, но на лавки не глядел и ничего покупать не собирался.

— Возраст?

— Лет тридцать пять, может, сорок.

Я многозначительно посмотрела на Макара, тот всё понял без слов, кивнул и вышел.

Михаил, тяжело опустившись в кресло и вытянув ноги, добавил:

— Сашенька, выдумка Громова превосходно работает. Княгиня даже не заподозрила, хотя прежде точно с тобой встречалась. У Ольги Аркадьевны редкий дар…

* * *

Пётр приехал в седьмом часу. Я была у себя в кабинете, разбирала бумаги, когда Мотя доложила. Громов вошёл в шубе, с заиндевевшим воротником и снежинками на бровях. Молча подал мне руку. Я её приняла, — он бережно сжал мои пальцы и в этот раз держал дольше обычного.

— Приехал поздравить вас с Новым годом, Александра Николаевна.

— И вас, Пётр Ильич. Что же вы не сняли шубу?

— Спешу, Александра Николаевна. У меня всего три вопроса к обсуждению. Первый: матушка приглашает вас завтра на обед.

— Передайте, что приеду.

Мужчина кивнул и улыбнулся.

— Второй. Поверенный Штейна прислал ещё одну записку, в которой названа конкретная сумма — пять тысяч рублей.

Я мысленно присвистнула, но решение было принято.

— Откажите ему, Пётр Ильич. Деньги, конечно, нужны, но не такой ценой.

Жизнь Александры оценить в пять тысяч? Ведь девушка умерла… Нет, пусть Штейн заплатит по счетам. Это будет как минимум справедливо.

— Я предполагал, что вы откажете, — одобрительно сверкнул глазами мужчина. — И третье, — продолжил он без перехода, — черновик обращения касательно экспертизы и отступлений от проекта вашего отца готов. Осталось поговорить с Ратмановым и Звонарёвым.

— Хорошо, — вздохнула я, глядя, как мужчина надевает перчатки. — А когда мне вернут всё, что вывез Горчаков?

— Когда Завьялов закончит следствие. По его словам, месяца через два, не раньше. Кое-что можно будет забрать под расписку, что именно — надо уточнить у него.

Два месяца — это долго. Но, если рассудить трезво, в затеянном мной ремонте эта задержка могла оказаться кстати: пока книги, портреты и прочие найденные вещи лежат у Завьялова, их не придётся таскать из комнаты в комнату, накрывать простынями, спасая от пыли.

Вскоре Громов ушёл, а я вернулась к работе. Нужно было решить, какая именно мебель впечатлит будущих гостей.