Глава 13

Интерлюдия

Пётр вышел из саней у Шпалерной и отпустил извозчика.

Снег у тюремных ворот был покрыт неприглядной серой коркой. Дворник, закутавшись в овчинный тулуп, скрёб ломом наледь у водосточной трубы и недовольно косился на каждого входящего.

Стоял ясный морозный день, но высокое кирпичное здание, казалось бы, такое же, как и множество других, будто поглощало солнечные лучи и пребывало в тени.

Дом предварительного заключения имел шесть этажей с переходом, который присоединял к нему здание Окружного суда, чтобы вести арестантов к судьям без лишнего шума и внимания зевак.

Громов показал дежурному бумагу, затем расписался в журнале посетителей. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, ответом прошёлся короткий металлический звон. Пётр поднял голову, здесь он был не первый раз и, увы, не последний. Работа присяжного поверенного рано или поздно приводила на Шпалерную почти всех его собратьев по ремеслу.

По внутреннему объёму здания, за решётками и перилами, шли ярусные переходы. За ними угадывались одинаковые двери камер с глазками и задвижками.

Анисим Поликарпович, судя по сведениям Завьялова, начал колебаться. Он ещё держался прежней версии: действовал сам и князя Горчакова не касался, — но уже не столь уверенно и даже начал путаться в последовательности. А ещё вчера вдруг попросил передать дочери записку и спросил, есть ли возможность им свидеться…

Это был хороший признак. Человека, который заботится не только о себе, можно взять за совесть или даже за надежду. И Пётр рассчитывал, что сегодня старик всё же даст полные показания, обличающие Горчакова.

У двери следственной комнаты, куда провели Громова, стоял Завьялов и негромко беседовал с помощником. Пётр, увидев хмурое лицо следователя, мигом напрягся, — что-то точно случилось, и эта новость ему не понравится.

— Пётр Ильич, — заметив адвоката, повернулся к нему Завьялов.

— Павел Матвеевич, — мужчины крепко пожали друг другу руки. — Что-то случилось?

Следователь кивнул и отвёл Петра к окну. Стекло было покрыто инеем по нижнему краю, на подоконнике лежал оставленный кем-то смятый папиросный окурок.

— Лушков сегодня утром скончался.

Пётр высоко вскинул тёмные брови в ожидании пояснений.

— Во время завтрака. По словам надзирателя, ел кашу, затем вдруг схватился за грудь и осел на лавку. Лекаря вызвали сразу, тот констатировал паралич сердца.

— Вот как, — негромко произнёс Пётр, задумчиво посмотрел в окно, в которое был виден задний двор.

— Я распорядился никого из утренней смены не отпускать. Остатки пищи и кружку с водой велел убрать отдельно. Тело пока в лазарете.

— Лекарь осматривал внимательно?

— Да. Наружных признаков насилия нет. Но я велел вызвать судебного врача и составить протокол осмотра. Буду ждать уже его заключения.

Пётр сжал перчатки в руке так, что кожа скрипнула.

— Вам не кажется, что всё это подстроили? — остро взглянул на собеседника Громов.

— Мне много, что может казаться, Пётр Ильич, но я не имею права полагаться на домыслы, — в упор посмотрел он на адвоката.

— Да, безусловно… Кто приносил завтрак? — уточнил Пётр.

— Тот же надзиратель, что обычно. Но еду разносили из общей кухни. Проверю всех.

— Лушкову могли что-то передать?

— Теоретически могли передать всё что угодно, если иметь нужного человека при нужной двери. Практически я пока не знаю, через кого.

— У князя, если его прижмёт, подходящие люди отыскиваются с пугающей скоростью, — криво усмехнулся поверенный.

— Пока я не имею права связать это с князем, — заметил Завьялов.

— Я и не прошу вас нарушать форму.

— Вы именно это и просите, только вежливо.

Пётр посмотрел на него внимательнее. Следователь говорил без раздражения, скорее устало.

— Что осталось от вчерашнего допроса?

— Лушков подтвердил, что получил некое обещание помощи, если окажет услугу. Но кто посулил ему это, и что именно, так и не сказал. Зато через четверть часа потребовал встречи с дочерью. И я собирался устроить им свидание сегодня в полдень, но…

Пётр посмотрел перед собой, на тёмный коридор со множеством дверей.

— Этого мало, чтобы обвинить хоть кого-то, — добавил Павел Матвеевич. — Но достаточно, чтобы копать дальше. Вероятно, его дочь что-то да знает.

Помолчали. Громов, не спеша, надел перчатки.

— Что же, тогда мне тут больше делать нечего. Держите в курсе, Павел Матвеевич.

— Конечно, Пётр Ильич, если всплывёт хоть что-то новое, вам сообщат.

На улице мороз ударил в лицо. Пётр, поправив воротник, спустился с крыльца и двинулся пешком до ближайшей стоянки извозчиков. Ему нужно было проветрить голову и о многом подумать…

Громов остановился на углу какого-то дома, пропуская подводу с дровами. Тут на дорогу откуда ни возьмись вылетел мальчишка в криво застёгнутом тулупчике, прямо под сани, но вовремя успел отскочить. Возчик, натянув поводья, злобно ругнулся вслед пострелёнку, стегнув воздух вожжами.

В контору Пётр вернулся после полудня.

— Владимир Ильич Ульянов прибыли, — сообщил Алексей Митрофанович, стоило поверенному войти в приёмную. — Я отвёл его в соседнюю квартирку, которую вы велели снять. Бумаги от Михаила Филипповича Волькенштейна передали.

— Хорошо, — кивнул Громов, снимая пальто.

Ульянов устроился на стуле у окна. Недорогой сюртук на нём сидел плохо: тянул в плечах и пузырился у локтя. На коленях лежала потрёпанная шапка. При появлении Петра гость встал.

— Пётр Ильич Громов?

— Да. А вы, стало быть, Владимир Ильич Ульянов?

— Совершенно верно.

Голос оказался резче, чем ожидал Пётр, и да, он слегка картавил.

— Михаил Филиппович предупредил вас о характере работы? — сразу перешёл к делу Громов.

— В общих чертах. Имущественное дело по заповедному имению. Требуется разобрать книги, банковские выписки, закладные, арендные поступления и расходы управляющего. Найти несоответствия, если они имеются.

— Присаживайтесь, — Пётр кивнул на стул напротив стола и Ульянов, сделав несколько шагов, сел на указанное место. Манеры у молодого помощника были правильные, но без малейшей угодливости. Он кивал где нужно, кланялся, но не из почтения, а потому, что так проще и быстрее.

— Что же, поработаем, Владимир Ильич, — сказал Пётр, водрузив на стол папки, — для начала посмотрим, что из этих бумаг можно использовать в суде.

Ульянов, предвкушающе сверкнув глазами, подался вперёд:

— Если несоответствия имеются, я их найду.

* * *

Александра

В контору Петра Ильича я заехала по пути в мастерскую Красильникова Мирона Даниловича.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо дома и думала о том, что буквально через несколько минут встречусь с живым Лениным. Эта мысль будоражила воображение, не давая покоя, и занозой колола где-то под рёбрами.

Сани остановились у дома, где помещалась контора Громова-младшего. Макар вышел первым, затем помог спуститься мне и Дуняше, сегодня она была моей компаньонкой. У подъезда стоял мальчишка с корзиной калачей, переминался с ноги на ногу и дул на красные пальцы. На соседнем крыльце спорили двое мужчин в строгих пальто. Обычный петербургский день, ничем не примечательный для всех вокруг, кроме меня.

Мы вошли в приёмную. Алексей Митрофанович при виде меня поспешно поднялся из-за своего стола, поклонился и принял мою шубу.

— Пётр Ильич у себя, Александра Николаевна. Ожидают вас. Владимир Ильич также здесь, его посадили в соседней квартире, — зачем-то тихо добавил он.

Я благодарно ему кивнула, тут дверь в кабинет поверенного отворилась, и ко мне вышел сам Громов.

— Александра Николаевна, — слегка улыбнулся он.

— Пётр Ильич, — я подала ему руку. Мужчина аккуратно сжал мою ладонь и задержал в своей чуть дольше необходимого.

— Прошу, — посторонился он, пропуская меня вперёд.

— У меня для вас неприятная новость, — тут же перешёл к делу Пётр, стоило мне устроиться на стуле для посетителей. — Сегодня утром скончался Лушков. Официально от паралича сердца.

— Неприятные вести, — в груди заныло от плохого предчувствия, которое я тут же попыталась отогнать прочь. — Отравили?

— Возможно. Завьялов изъял остатки пищи, опрашивает смену. Думаю, тело уже осмотрел городской врач, но со мной пока не связывались.

Живой Лушков вполне мог заговорить. Но не успел.

— Что осталось?

— Завьялов сегодня вызвал для дачи показаний его дочь. Высока вероятность, — старик рассказал ей больше, чем следователю.

— Ну, хоть что-то, — негромко проговорила я себе под нос. — А Ульянов? — сменила тему.

— Уже работает. Снял ему соседнюю квартиру, седьмого января отправлю его вместе со своим письмоводителем к вам в поместье. Будут вдвоём проверять книги и отчёты.

— А вообще, какое у вас сложилось впечатление о Владимире Ильиче? — было интересно мне.

— Въедлив. Дерзок. И вы оказались правы, он быстро находит лишнее.

Я невольно улыбнулась.

— Познакомите?

Громов кивнул и провёл меня через общий коридор в квартиру, где разместился Ульянов. Постучал, но ответа не получил, и Пётр вошёл без разрешения.

Владимир Ильич сидел за столом у окна. Перед ним лежали книги и множество бумаг. Он не поднял головы, вроде даже не заметив нашего появления.

Я ждала этой встречи с тех пор, как всё задумала, представляла, какой она будет и насколько буду впечатлена этим человеком. Но… реальность оказалась другой.

— Владимир Ильич, — позвал его поверенный, и лишь тогда мужчина посмотрел на нас. — К вам посетительница, моя доверительница, графиня Александра Николаевна Оболенская. Именно её имущественное дело вы сейчас разбираете.

Молодой мужчина поднялся. Невысокий, крепко сбитый, с рыжеватыми волосами, высоким лбом и прищуренными внимательными глазами. Борода и усы делали его старше, но до хрестоматийного вождя из моего прежнего мира ему было далеко. Передо мной стоял двадцатитрёхлетний молодой человек и только. Какой-то давящей ауры, или, наоборот, воодушевляющей я в нём не ощутила вовсе.

— Рад знакомству, Александра Николаевна, — поклонился Ульянов. — Помощник присяжного поверенного Михаила Филипповича Волькенштейна.

Говорил он с заметной картавостью. Не смешной, нет, просто некоторые звуки выходили жёстче, чем следовало, и от этого речь казалась весьма напористой.

— Добрый день, — ответила я. — Рада знакомству. Вы уже нашли какие-то несоответствия? — тут же перешла к делу я, подходя к столу с разложенными документами.

Ульянов посмотрел на Громова, потом на меня.

— Пока я нашёл признаки того, что несоответствия найдутся.

— Осторожная формулировка.

— Такая, как я думаю, — пожал плечами собеседник.

Пётр предупреждающе кашлянул.

— Покажите, — кивнула я, сделав вид, что ничего не заметила.

Ульянов тут же развернул ко мне лист с пометками. Никакого смущения перед графиней. И, ткнув карандашом в строку, пояснил:

— Вот доходы с сенокосных лугов. По договорам арендаторы должны были внести две тысячи четыреста рублей. В приходной книге стоит две тысячи триста десять. — Он постучал карандашом по бумаге. — Разница небольшая, но неприятная. Если кто-то недоплатил, должна быть недоимка; заплатил меньше по соглашению, должна быть отметка. А ежели внёс полностью, то расписка. Здесь ничего. Эти девяносто рублей требуют объяснения. Но их нет…

Он говорил быстро, не сбиваясь. Я же думала, что вот он — человек, чьим именем в моём мире называли города и улицы. А после смерти поместили в мавзолей под стекло. И спорам о нём и его деятельности не было видно конца.

Но не прошло и пяти минут, как я поймала себя на том, что волнение прошло и я слушаю не будущего Ленина, а толкового специалиста, который прекрасно разобрался в выданных ему бумагах.

— Владимир Ильич, вижу ваше рвение, потому работайте, — сказала я, поднимаясь, — Очень надеюсь, вам вместе с Алексеем Митрофановичем удастся найти в книгах Покровского следы злоупотреблений. Это принесёт мне большую пользу.

Он тоже встал.

— Сделаю всё, что смогу.

* * *

Далее мой путь лежал к мастеру, сильно рекомендованному Иваном Герасимовым. Устроившись в санях, взяла в руки кожаную папку с чертежами, нежно провела пальцем по шершавой поверхности. В ней лежали листы, над которыми я просидела несколько дней, можно сказать, душу вложила в каждый чертёж.

Мастерская размещалась в дворовом флигеле неподалёку от Владимирской площади. С улицы её не было видно: к ней вёл узкий проезд под аркой. Вывеска над скромной дверью гласила: «Мебельная мастерская М. Д. Красильникова». Во дворе пахло свежими опилками и конским навозом, а у сарая двое работников о чём-то рьяно спорили, чуть ли не хватая друг друга за бороды. Завидев нас, смолкли и бочком-бочком ретировались.

Макар толкнул дверь и перешагнул через порог, мы с Дуняшей вошли следом. Внутри было тепло. Воздух стоял сухой и древесный, с примесью лака и нагретого железа. Где-то за перегородкой мерно шоркала пила. На козлах лежала столешница из ореха, рядом сушились ножки с тонкой резьбой. У стены стояли два недоделанных кресла.

Из боковой двери к нам вышел… Я ожидала, что это будет седой мастер лет шестидесяти, ан нет, Красильников оказался молод, лет тридцати и приятен внешне: высокий, сухощавый, в рабочем переднике поверх тёмной рубахи, с закатанными рукавами, грубых штанах и стоптанных сапогах. Волосы пшеничные, коротко остриженные, борода аккуратная, глаза светло-голубые и цепкие. Он не спеша вытер руки о тряпку, при этом успев оценить нас троих, после чего, выделив меня взглядом, вежливо поклонился:

— Мирон Данилович Красильников.

— Графиня Александра Николаевна Оболенская.

— Иван предупредил, что вы приедете. Прошу.

Он провёл нас в небольшую комнату при мастерской. Там стоял стол, две лавки и широкий шкаф с образцами дерева. Я подошла поближе, чтобы всё рассмотреть. На полке лежали дощечки с подписями: орех, дуб, ясень, берёза карельская и красное дерево. Некоторые были покрыты лаком, другие просто выстроганы, и приятно матово светились.

Мирон заметил мой взгляд и тактично молчал, пока я всё внимательно не рассмотрела. Удовлетворив своё любопытство, я всё же прошла к столу и положила на него свою папку.

— Мне нужна мебель, часть для жилых комнат, часть для приёмной, и отдельно для моего кабинета. Вещи должны выглядеть достойно, но главное не в украшениях.

— А в чём же? — приподнял светлые брови мужчина.

— В удобстве.

— Обычно дамы начинают с того, чтобы красиво, — ещё внимательнее посмотрел на меня мастер.

— Красиво тоже нужно, — улыбнулась я, вынимая первый эскиз, и, протянув его Мирону, продолжила: — Начнём с кабинета. Письменный стол. Не громоздкая глыба. Вот, поглядите, здесь — большая поверхность, чтобы разложить сразу несколько листов. Слева неглубокие ящики для писем и мелких бумаг. Справа — тумба, под столешницей выдвижная доска.

— Для письма?

— Для дополнительных бумаг. И чтобы можно было их скрыть от любопытных глаз.

Красильников наклонился над чертежом, повёл указательным пальцем по линиям, нахмурился.

— Доска пойдёт на боковых направляющих?

— Да. И с упором, чтобы не выпадала на колени.

— Сделаем.

Я вынула ещё два листа.

— Книжный шкаф. Нижняя часть закрытая, для всего того, что не обязательно держать на виду. Верхняя — за стеклянными дверцами.

Мастер наклонился над рисунком.

— Стекло в переплётах?

— Да. Узкие рамки. Вот здесь три отделения. Среднее шире, боковые уже. Полки переставные. Высоту книг заранее не угадаешь. Сегодня там стоят справочники, завтра альбомы с чертежами.

— Разумно… — поднял на меня глаза Мирон. — Для такого шкафа я бы взял дуб. В кабинете он будет смотреться надёжно, а стекло облегчит фасад. Если хотите теплее, то можно орех, но выйдет дороже.

— Дуб подойдёт. Только без сильной мрачности.

— Тогда морилку не слишком тёмную. И ручки простые, никаких львиных голов или винограда.

— Вы буквально знаете, чего я хочу, — улыбнулась я.

— Это моя работа, Александра Николаевна, — вежливо прозвучало в ответ.