Глава 14

Подать прошение о привилегии я задумала ещё тогда, когда у меня был один-единственный бегунок с наклонной доской и рейсшиной на направляющих. Но… за те недели, что я просидела за этим подобием чертёжного стола, я всё отчётливее понимала, что мне этого мало. Найти нужных мастеров не составило труда, а вот выделить время для работы с ними оказалось куда сложнее, но я смогла, по большей части благодаря Ольге, заменявшей меня на светских посиделках.

Вместе со мной над кульманом работало ещё трое. Доску и станок выполнил Герасимов. Всё грубое железо взял на себя Карпов. Самое тонкое — руку без люфта и головку с лимбом, что затягивается намертво, — точил Брандт, и головку мы с ним переделывали трижды, пока она не стала держать прямой угол в любом конце доски, как влитая. А я сводила их всех вместе: чертила, спорила, мирила, объясняла одному, чего хочет другой, при этом стараясь оставаться спокойной и не раздражаться.

И вот когда всё это, наконец, собрали воедино и поставили посреди мастерской Герасимова, и я тронула головку пальцем, а она послушно поплыла по доске, держа угол, я замерла, не веря, что у нас получилось.

В моей прежней жизни я бы просто заказала готовый прибор по каталогу, здесь же его собрали четыре пары рук, и никто из нас в одиночку не сделал бы и половины: плотник, кузнец, часовых дел мастер и женщина, которой по всем здешним бумагам всего лишь двадцать лет.

Вот этот прибор, а не первый вариант бегунка, я и вычертила набело для прошения. С этими бумагами поехала к Громову. Кому, на чьё имя и с чьего согласия подавать прошение — при опеке над имуществом это была его забота, не моя.

* * *

Под кабинет для Тарасова и Зимина было решено отвести мою прежнюю спальню на Тринадцатой, размещать новых сотрудников в приёмной, сразу после сеней, мне не позволила осторожность, мало ли что они будут чертить, лишние глаза ни к чему.

Кровать убрали, поставили два стола и стулья к ним. Но я провела обоих мимо подготовленных рабочих мест, к окну, где, накрытый куском серой холстины, стоял кульман.

Я взялась за край покрывала.

— Господа, прежде чем вы приступите к работе, есть у меня для вас некое, скажем так, подспорье. Этот предмет облегчит построение чертежей, особенно больших листов, где требуется безупречная параллельность линий, — договорив, медленно потянула за угол ткани, открывая чертёжный стол.

Несколько секунд мужчины молчали, непонимающе глядя на кульман.

Над наклонной плоскостью, закреплённая у верхнего края доски, висела согнутая в локте металлическая рука, поблёскивающая свежей латунью в местах шарниров, и заканчивалась она не кистью, не пером, а плоской головкой, к которой под точным прямым углом крепились две линейки с делениями. Сбоку, у стойки, был спрятан небольшой противовес, без него тяжёлая латунная головка норовила бы сползти вниз.

Я не спешила комментировать.

Леонид Зимин, отмерев, обошёл стол кругом, наклонив голову набок. Тарасов остался на месте, сведя брови, и я видела, как он взглядом пытается проследить сочленения от верхнего крепления к головке и обратно.

— Это… — осторожно начал Леонид и осёкся. — Простите, Александра Николаевна. Верно ли я понимаю, это для черчения?

— Верно.

— А… — он указал пальцем на «руку», не решаясь коснуться. — А зачем ей столько «суставов»? Я видел похожий у зубного врача, и над больным вот так же ходила «рука» на шарнирах, только с буром на конце. Я, признаться, на неё со страхом косился. Как хорошо, что зубы у меня крепкие, ещё ни разу не подвели, Бог уберёг, — он едва сдержался, чтобы не перекреститься. — Не хотелось бы мне на то кресло угодить…

Глеб продолжал молчать и хмуриться. Он, в отличие от Зимина, не спрашивал, что это, — он пытался понять сам, и по тому, как у него подрагивала нижняя губа, я видела, что пока не выходит.

— Леонид Васильевич, садитесь. Берите карандаш, — подождав ещё немного, решила, что пора устроить демонстрацию.

Зимин сел, вынул из стакана карандаш и поглядел на меня снизу вверх, как ученик, в ожидании задания.

— Начертите горизонтальную прямую. Линейку прикладывать не нужно, она уже у вас под рукой. Вот эта, нижняя. Просто ведите.

Он приложил карандаш к нижней линейке и провёл линию в верхней части листа. Вышло ровно и без труда.

— Хорошо. А теперь проведите такую же внизу. В самом нижнем углу.

Он взялся за головку и повёл её вниз, через весь лист, в угол.

И остановился.

Карандаш он так и не приложил. Зимин смотрел на линейку, и я видела, как у него медленно поднимаются брови. Линейка, проехавшая с ним через весь лист, в нижнем углу стояла ровно так же горизонтально, как наверху. Он её не выравнивал. Не примерял к краю доски, вообще ни с чем не сверял.

— Она… — мужчина не договорил, вместо этого провёл нижнюю черту. Потом, не убирая руки с головки, сдвинул её вбок и провёл ещё одну. Затем посередине три параллельных линии за какие-то секунды, ни разу не сверившись с краем и не поправив угол.

Поднял на меня глаза, в которых читался чистый восторг профессионала, оценившего все перспективы.

— Глеб Андреевич, — позвал он севшим голосом, не оборачиваясь. — Глеб Андреевич, гляньте только…

Тарасов уже стоял рядом, он мягко положил руку на плечо другу, чтобы тот уступил ему место, сев, взялся за головку, провёл её по доске: вверх, вниз, наискось, в один угол, в другой. Линейка всюду держала горизонт. Перестал водить, замер и принялся разглядывать «руку», те самые сочленения, которые рассматривал с самого начала.

— Постойте, — пробормотал тихо, больше себе, чем нам. — Постойте. Это же параллелограмм. Два плеча, и оба поворачиваются согласно, и потому, где бы ни стояла головка…- осёкся, потому что понял всё разом, и понимание это отразилось на его лице детским восторгом, я едва сдержала смех. — Он держит угол. Сам! Повсюду?

— Да, — подтвердила я.

— И вертикаль? — Тарасов вскинулся. — Вертикаль, Александра Николаевна?

— Верхняя линейка. Она под прямым углом к нижней и держит его так же. Угольник вам больше не нужен.

Глеб тут же начертил вертикаль и удивлённо засмеялся, как мальчишка, поймавший рыбу голыми руками.

— Да она же… да это же… Леонид Васильевич, у нас на одну рамку уходит по четверти часа, а тут…

— А косая? — перебил Зимин. — Если мне нужно тридцать градусов?

Я подошла, отпустила защёлку на латунном лимбе под головкой, повернула её, поймала по делениям тридцать градусов и снова прихватила защёлкой.

— Теперь обе линейки стоят под тридцать. И держат угол так же, как держали прямой.

Глеб Андреевич взял карандаш и провёл косую. Перенёс головку в другой конец доски, провёл вторую. Линии вышли идеально параллельными. Тарасов положил карандаш, выпрямился и потёр лоб ладонью.

— За день на этом можно сделать втрое против доски с рейсшиной. Если не вчетверо. И чище. И без промаха в углах, потому что угол ставится единожды и держится сам.

А Леонид, отодвинув Глеба, подтянул чистый лист, приколол его кнопками по углам и принялся, забыв обо всём, чертить: сначала рамку, потом сетку, а затем, войдя во вкус, правильный шестиугольник, поворачивая лимб с каждой новой стороной и приговаривая под нос что-то восхищённое и бессвязное.

— Леонид, дай и мне, — Тарасов даже забыл прибавить «Васильевич».

— Погоди. Ещё одну сторону.

— Дай, я тебе говорю!

Они едва не сталкивались локтями над доской, два взрослых человека с дипломами Технологического института, и пихались за единственный карандаш, как гимназисты за горбушку.

— Александра Николаевна, — Тарасов, наконец, оторвался и обернулся ко мне, и лицо у него было умоляющее. — Где это делают? Сколько стоит? Можно заказать ещё? Хотя бы по одному на каждого.

— Делают по моему чертежу. Над ещё одним столом уже работают. У каждого из вас будет свой.

— Как называется прибор? — полюбопытствовал Зимин.

— Первый образец именовался бегунком. У этого пока нет подходящего наименования.

— Александра Николаевна, бегунок шибко просто звучит, нужно название посолиднее, — обернулся к нам Глеб.

— Буду рада вашим предложениям, — улыбнулась я, в целом согласная с ним.

— Я придумаю. Дайте срок. Такой вещи нельзя без хорошего имени.

* * *

Интерлюдия

К Никитину, сотруднику «Нового времени», Пётр поехал не в редакцию, а в его собственную квартиру на Эртелевом переулке.

Это было обыкновение Сергея Фёдоровича: тайно-важных разговоров он не вёл ни в кабинете, ни в кофейне, где можно было невзначай быть подслушанным шпиком за соседним столом, ни тем более в курительной «Нового времени», где даже у голых стен были уши. Дома, по его выражению, он отвечал только за свою прислугу.

Дверь отворила пожилая кухарка в платке. Узнав Громова, она вежливо кивнула и молча отступила, освобождая проход.

В квартире витал дух дорогого табака и свежей выпечки. Громов прошёл в кабинет и застал Никитина за разбором корреспонденции. Хозяин дома сидел без сюртука, с подсученными до локтя рукавами.

Сергей Фёдорович был не моложе Петра Ильича, но казался старше: спина горбилась, под глазами от ночных корректур залегли коричневые тени, а светло-русые волосы у висков уже отдавали в серебро.

При появлении Громова он поднял голову и тут же кивнул на кресло для посетителей:

— Доброго утра, Пётр Ильич, присаживайтесь.

— Доброго, Сергей Фёдорович, — кивнул Пётр, но прежде чем сесть, вынул из портфеля две папки. Одну, потолще в коричневом коленкоре положил перед Сергеем Фёдоровичем, вторую, потоньше, оставил при себе.

— Что у нас тут? — Никитин, не торопясь, открыл папку. — Та-а-ак… Заключение лаборатории по двум партиям мостового железа. Сличение раствора. Ага-ага… Журнал кладки, записка о тепляках. Хм-хм. А это что?

— Копия первоначального проекта моста у Смольного, с подписью Николая Александровича Оболенского.

Никитин медленно поднял на него глаза.

— Подлинного проекта?

— Подлинного.

— И вы хотите, чтобы я опирался на эти материалы при работе над статьёй?

— Безусловно, иначе меня бы здесь не было. — Пауза. — Но с двумя оговорками.

— Слушаю.

— Первая. Имя инженера, делавшего лабораторный разбор, в печать не пойдёт. Институт назвать можно, имя нет.

— Дальше, — понимающе кивнул Сергей Фёдорович.

— Имя Александры Николаевны Оболенской в статье звучит ровно один раз и ровно в одном месте: при упоминании о том, что речь идёт о добром имени её покойного отца. Никаких подробностей о деле о попечительстве.

— Понятно, — снова кивнул журналист. — А князя Горчакова упомянуть можно? Иначе какой мне смысл? Статья должна привлекать внимание к имени. Злодейскому, — хмыкнул он, откидываясь на спинку кресла.

Пётр помолчал, словно ещё раз взвешивая в уме то, что собирался сказать вслух. Потом ответил:

— О князе, Сергей Фёдорович, напишите так, как считаете нужным. Связь его с делом достаточно установлена. Полтора года он распоряжался бумагами покойного Оболенского. И если редакция найдёт нужным спросить, по какому праву он столь значительно изменил первоначальный проект, я в претензии не буду.

— Пахнет скандалом, — предвкушающе потёр ладони собеседник, — обожаю такие истории. После праздников, десятого числа статья будет в газете на первой странице.

— Одиннадцатого, — мягко уточнил Громов.

Никитин приподнял брови:

— Поясните.

— Десятого, как откроются присутствия, я подам все ходатайства разом: о повторной экспертизе с другим составом комиссии, о выдаче журналов поставки, актов браковки, журнала кладки правого устоя и о вскрытии тепляков. К полудню бумаги примут и запишут во входящий журнал. С этой минуты всякий, у кого эти журналы на руках, уже не подчистит их незаметно: любая поправка ляжет позже записанного требования, то есть задним числом, а это видно по свежести чернил или записи не на своём месте. И тогда это станет подлогом. И статья должна выйти после, следующим утром. Раньше нельзя, так вы их предупредите. Из вашей статьи причастные узнают, что дело уже в работе, ходатайства зарегистрированы. Чинить будет поздно, проверка может явиться к ним в тот же день.

Никитин помолчал, затем вернул документы в коленкоровую папку и убрал к себе в нижний ящик стола, заперев его на ключ.

* * *

Александра

Вечером, когда рабочие покинули дом, я заперлась у себя в кабинете и, замерев в центре помещения, закрыла глаза.

Мне нужно было подумать.

В той, теперь такой далёкой и иногда кажущейся сном жизни, я была два раза замужем. Первый муж был врачом, хирургом. Второй инженером-механиком, и не только практиком, он читал лекции в университете, а дома, за чаем, продолжал вещать их мне. От него я и нахваталась того, что архитектору вроде бы и ни к чему, например, отчего одно железо лучше другого, в том числе кто и что придумал раньше прочих. А когда мне довелось проектировать заводские корпуса и депо, мне волей-неволей пришлось глубже полезть в машинную часть. Так и вышло, что я, архитектор, знала о машинах чуточку больше, чем следует простому обывателю.

Уже около месяца мои мысли всё чаще крутились вокруг этой затеи, надоедая и заставляя уделять ей всё больше внимания…

Я вытащила себя из психушки, вернула себе дом, открыла бюро, пошли первые заказы… А дальше-то что? Я могла бы этим и удовлетвориться, сразу после того, как Горчаковы получат по заслугам. Но… Кто-то же отправил меня сюда, вероятно, с какой-то миссией. Возможно, всего лишь для того, чтобы отомстить за Сашеньку, но мне хотелось думать, что не только для этого.

Моя идея, если я смогу её воплотить, перекроит этот мир. И я хотела рискнуть…

Автомобиль.

Перед внутренним взором встала картина первых машин.

Бенц буквально в прошлом году вывел четырёхколёсную Victoria с двухшарнирным рулевым управлением, тем самым закрыв один из главных вопросов для лёгкой четырёхколёсной машины. В этом году он начнёт выпуск Velo, своей первой серийной модели. За восемь лет они сделают около тысячи двухсот штук. К девяносто шестому году Бенц перестанет быть один в этом поле, к гонке присоединятся французы, англичане и американцы. И первый русский автомобиль тоже появится в девяносто шестом, на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде, и сделают его именно здесь, в Петербурге. Два предпринимателя, один — отставной флотский лейтенант с собственным машиностроительным заводом на Большой Спасской, другой — горный инженер и каретный фабрикант. Этим минувшим летом, на Колумбовой выставке в Чикаго, они уже встретились и, по всей видимости, заговорили о том общем деле, которое сложится у них через три года.

Если я начну сейчас, в эти три года я уложусь без надрыва. Я смогу дать им верное направление, деньги (если потребуется, продам недвижимость в Москве и даже готова заложить свой доходный дом), юридическую защиту и выгодный контракт, и как итог мы выйдем на рынок не позже Бенца.

Я мысленно провела вертикальную черту через воображаемую страницу и над левым столбцом вывела: «Двигатель». Над правым: «Кузов и шасси».

Евгений Александрович Яковлев, хозяин первого русского завода газовых и керосиновых двигателей.

Если мы — я с моими планами, с деньгами, с защитой и поддержкой дяди Михаила и Громова, — придём к Яковлеву как заказчик, по-настоящему понимающий заказчик, с гарантией оплаты, он нас выслушает. Яковлев, как и я, видит намного дальше своих современников, поэтому он поймёт меня, как никто и отнесётся к моему предложению со всем вниманием и серьёзностью.

А если не выгорит с Яковлевым, я пойду к Костовичу. Огнеслав Степанович, серб, инженер, человек, у которого в восьмидесятых годах в Петербурге уже стоял восьмицилиндровый бензиновый двигатель с водяным охлаждением и электрическим зажиганием. На пять лет раньше, чем у Бенца сложилось то же самое. Дирижабль «Россия», в который Костович вложил душу и всё состояние, в воздух так и не поднялся, и сейчас изобретатель доделывает заказные стационарные моторы, ругаясь с кредиторами. Если Яковлев откажет, сговоримся с Костовичем. Думаю, он согласится на моё предложение, ведь оно окажется для него лучшим лекарством от десятилетнего одиночества за чертежами, которые никто не понимает.

Дальше больше… Пётр Александрович Фрезе, собственник каретной фабрики, лучшие выезды Петербурга последних пятнадцати лет принадлежали ему. Горный инженер по образованию в девяносто шестом именно он поставит в экипажную часть яковлевский двигатель и тем самым сделает машину машиной…

Открыла глаза, выдохнула. План составлен, и я начну работать над ним сразу, как закончатся праздники.

Завтра бал, который я планировала посетить лично. Благо страха опростоволоситься не было — Ольга каждый раз после своих визитов детально отчитывалась, что и кому она говорила.

Погасив лампу, прошла к двери. Взявшись за ручку, вдруг вспомнила, что когда-то, проходя мимо одного автосалона, лениво подумала: «Как бы мне хотелось посмотреть на то, как создавались первые автомобили».

Похоже, на эту мысль кто-то наверху обратил внимание.