Глава 15

Утро началось с платья.

Мотя вошла ко мне в спальню вместе с Глафирой и двумя коробками, перевязанными широкой голубой лентой. За ними следовала Ольга Аркадьевна, сегодня без всякого грима, в тёмном платье и с непроницаемым выражением на бледном лице.

— Привезли от мадам Лебрен, — сообщила Мотя воодушевлённо. — Сказали, всё точно по мерке и твоим пожеланиям, Сашенька.

— Посмотрим, — кивнула я, подходя к столу. Развязала ленту на первой коробке, сняла крышку и отогнула тонкую бумагу. Внутри лежало платье цвета утреннего неба, бледно-голубое, с холодным серебристым отливом, проступавшим на сгибах шёлка. Верхняя юбка из лёгкого тюля, с вышивкой по краю в виде мелких веточек и дополнением в виде крошечных стеклярусных капель, — восхищала тонкостью работы. Корсаж открывал плечи ровно настолько, насколько позволяли приличия. Воздушные рукава-фонарики и длинные белые перчатки до локтя завершали образ.

— Красиво, — заметила Ольга.

Мотя тоже не удержалась:

— И вправду хорошее.

Я провела пальцем по вышивке. Стеклярус слегка царапнул кожу.

— Ещё бы ему таким не быть. Оно бесстыдно дорогое, — не удержалась я, криво усмехнувшись.

— Да, Сашенька, трат много, а поступлений мало… — мигом помрачнела Мотя.

— Ничего, няня, всё рано или поздно наладится.

— Лучше б рано, а то как нахлебники на шее Михаила Константиновича, — вздохнула Мотя и сменила тему: — А что во втором коробе?

Я передала ей платье и подтянула к себе следующую упаковку. Там лежали бальные туфельки из жемчужно-серого атласа. Узкие, с немного удлинёнными носками, забавно смотрящими вверх. Каблук был невысокий, обтянутый той же тканью. По краю шёл тонкий чёрный кант, а спереди красовался маленький бант с серебряной пряжкой и двумя стеклярусными каплями.

Я взяла одну туфлю, повертела, рассматривая. Лёгкая и красивая.

— Хороши, — признала Мотя. — Только на вид ненадёжные.

— Они и не должны быть надёжными. Их задача — выдержать всего один вечер и не порваться.

Ольга протянула руку, проверила пальцем подошву.

— Полагаю, должны пережить все кадрили, — улыбнулась она, вернув обувь в коробку.

Примерила. Платье село отлично. Корсаж держал осанку, но не стягивал рёбра. Юбка мягко шуршала и переливалась серебром при каждом шаге.

Мотя поправила складку на талии, отошла на два шага и вдруг подозрительно часто заморгала.

— Ну вот, — пробормотала она. — Матушка твоя увидела бы, как ты выросла… — и, шумно втянула носом воздух, отвернулась к окну.

Снова переодевшись в домашнее платье, пошла к себе в кабинет. Меня ждали проекты, нельзя было терять ни минуты, мне нужны были деньги, как говорится, ещё вчера, а их нет, и только работа бюро поможет быстрее встать на ноги. Я собиралась открыть филиалы в других городах и возложить эту миссию на Степаниду Кузьминичну. Бедная женщина и не догадывалась, что её ждёт, от этой мысли улыбка сама наползла на лицо. И кульманы… я пока не планировала пускать их в массовое производство. Вот уж нет, скорость и точность выполнения заказов — будущая визитная карточка моей чертёжной мастерской, посему… продажа «бегунков» на сторону подождёт.

Проходя мимо комнаты дяди, услышала, как он беседует с Прокофием Игнатьевичем. Мужчина выглядел куда лучше, на щеках играл здоровый румянец; ему заказали специальную обувь, которая облегчила ходьбу и сняла лишнюю нагрузку с повреждённой левой стопы.

Устроившись за своим столом, сжала в руке карандаш, задумчиво посмотрела перед собой. Итак, первым делом автомобили и что я могла предложить будущим партнёрам.

Не двигатель, я не моторостроитель. Да, в общих чертах я понимала, как устроен двигатель внутреннего сгорания, чем плох перегрев, почему опасна неверная смесь и отчего передача должна выдерживать рывок при трогании. Но между «понимать» и «выточить цилиндр с нужными допусками» лежала пропасть…

Я провела на листе линию и написала слева: «Яковлев — мотор». Справа: «Фрезе — экипаж». Посередине оставила пустое место. Вот туда и должна встать я.

Расписывала долго, стараясь ничего не упустить. А когда устала, отодвинула исписанные листы и переключилась на проект лечебницы для бедных, заказанный одной очень интересной купчихой…

Прямоугольный участок, главный вход с улицы, хозяйственный въезд через ворота сбоку. Никаких пересечений потоков. Больные и посетители, медперсонал и разнорабочие не должны встречаться в одном коридоре. Главный корпус в два этажа на высоком цоколе, чтобы полы не тянули сырость с земли. Далее сени и вестибюль, за ним приёмная. Справа — комната врача и комната фельдшера. Слева перевязочная и аптечная, между ними узкая дверь, чтобы за лекарствами не бегали через приёмную. Я быстро заштриховала стену, потом стёрла.

Нет, аптечную нужно сделать с маленьким раздаточным окошком в коридор и таким же во двор, чтобы лекарства могли забрать прямо со двора. Так меньше лишних людей внутри. Шкафы вдоль двух стен, отдельный запирающийся ящик для опасных средств.

Дальше палаты. Четыре небольших по восемь коек, между палатами — пост сестры милосердия.

Посидев в задумчивой неподвижности минуту, нарисовала два крыла от главного корпуса, расходящиеся под тупым углом во двор. Получилось подобие раскрытого веера.

Настал черёд света. Каждая палата должна получать достаточно солнца. Окна высокие, с фрамугами для проветривания. Подоконники широкие, между кроватями расстояние не меньше метра, у каждой койки по тумбочке. У стены поставить умывальник.

Я придвинула к себе второй лист.

Отдельный «заразный» павильон. Вот здесь экономить нельзя. Небольшой флигель во дворе, на расстоянии от главного корпуса, с двумя палатами по четыре койки. Не забыть про уборную… Если привезут больного с подозрением на тиф или, например, скарлатину, его не будут тащить через основную лечебницу на глазах у ожидающих, а сразу направят в отдельный павильон.

Так я проработала дотемна. Никто меня не беспокоил до шести вечера, лишь Мотя в обед тихо принесла поесть.

Тук-тук-тук, постучали в дверь.

— Александра Николаевна, — в кабинет заглянула Ольга, — вам пора собираться.

Я недоумённо вскинула голову…

— Ах да, бал… — вздохнула тоскливо, посмотрела на чертежи больницы и, неохотно собрав их в папку, поднялась. — Иду…

Облачившись в бальное платье, подошла к напольному зеркалу. Ольга подошла ко мне сзади, поправила складки на подоле и тоже посмотрела в зеркало поверх моего плеча. В отражении рядом со мной стояла женщина, которую сегодня никто не примет за графиню Оболенскую. Волосы гладко убраны, синее платье с закрытым воротником делало цвет её лица ещё бледнее и невыразительнее. Сегодня Ольга Аркадьевна будет моей компаньонкой.

— Не волнуйтесь, Александра Николаевна, я буду рядом, подскажу при необходимости имя, — едва заметно улыбнулась женщина, я благодарно ей кивнула, улыбнувшись ей в ответ.

Дядя ждал меня в приёмной, одетый сдержанно, но со вкусом в чёрный фрак и белый жилет, с безукоризненно повязанным галстуком. Вчера он ворчал, что посещать балы в его возрасте это чистой воды издевательство, но сейчас выглядел просто прекрасно и даже воодушевлённо. Впрочем, его можно понять, скука она такая, дама противная.

Оболенский, увидев меня, замер.

— Сашенька, — сказал он после паузы, — как же ты хороша! Глаз не оторвать… И очень похожа на свою матушку. В своё время она считалась первой красавицей петербургского света.

— Спасибо, дядюшка. Вы тоже выглядите просто великолепно! — улыбнулась я, нисколько не лукавя.

Я надела перчатки, шубу и под руку с Михаилом вышла из дома.

Сегодняшнее моё появление в свете можно было бы счесть опрометчивым, и даже глупым. И, понимая все риски, я всё-таки решилась. Во-первых, прятаться больше нельзя, Ольга не будет моим двойником всю жизнь. Во-вторых, я надеялась, что, как оно уже не раз бывало, память девушки проснётся при столкновении с чем-то знакомым. Для Александры Оболенской этот бал, разумеется, не был первым. В шестнадцать лет её уже вывозили в свет, представили множеству людей. Саша бывала на вечерах, балах, визитах, знала многих дворян в лицо. И был шанс, что при встрече с ними воспоминания девушки оживут и мне не придётся краснеть от стыда за неверно сказанную фразу.

Сани катили по промёрзшему вечернему городу. На Невском было людно, несмотря на лютый холод. У витрин ювелиров толпились любопытные, рассматривая сверкающие украшения; двери кондитерских то открывались, то закрывались, выпуская покупателей с ароматной выпечкой в руках.

Дом княгини Долгоруковой стоял на Английской набережной, фасадом к чёрной воде Невы. Двухэтажный особняк, портиком на четыре колонны и крытым подъездом смотрелся не самым большим на этой улице, но… При взгляде на него становилось понятно, что здесь живут весьма и весьма богатые и родовитые люди.

На ступенях лежала красная дорожка, у входа стоял швейцар в праздничной ливрее, а по обе стороны крыльца дежурили лакеи.

И вот наши сани, простояв в очереди, тоже подкатили к парадной лестнице.

Швейцар в красной ливрее с золотым позументом отворил дверцу, и мне в лицо ударил холодный январский воздух. У подъезда шумел разъезд: фыркали лошади, хлопали дверцы, но всё это отошло на задний план, когда над крыльцом под широким полотняным навесом я увидела стеклянные груши ровно светящих электрических ламп…

Долгоруковы показывали, что могут позволить себе будущее.

Михаил Константинович подал мне руку, отвлекая от созерцания и воспоминаний из прежней жизни, вдруг нахлынувших на меня.

В передней, отделанной тёмным дубом, было так же светло. Электричество стояло и в коридоре, ведущем к парадной лестнице. Но в боковых проходах всё ещё мерцали газовые рожки, и эта граница чувствовалась сразу: там, куда гости не ходили, оставались золото и таинственная тень, а по парадной дороге разливался белый, практически дневной свет, освещавший всё, даже самые мелкие детали.

Передав шубу слугам, я машинально оглянулась на зеркало. Платье в электрическом свете мерцало, вспыхивая серебром при малейшем движении. Мадам Лебрен знала своё дело, взятые деньги она отработала по полной.

Михаил Константинович поправил запонку и снова предложил мне локоть. Ольга пристроилась с другой стороны, на полшага позади.

Парадная лестница долгоруковского дома уходила вверх широким маршем чёрного гранита, с белыми мраморными перилами и тёмно-красной ковровой дорожкой посередине. На площадке между маршами висело очередное зеркало в золочёной раме.

Итак, вот я и прибыла на крещенский бал в дом матушкиной приятельницы. Ох, лишь бы не опозориться и не прослыть действительно чокнутой.

За приоткрытыми дверями, подле которых мы на мгновение замерли, слышались разговоры, смех, и игра оркестра.

Слуги распахнули перед нами створки, и мы шагнули вперёд.

Зычный голос распорядителя бала объявил:

— Граф Михаил Константинович Оболенский. Графиня Александра Николаевна Оболенская.

Народ повернулся к нам, заинтересованно смотря прежде всего на меня.

Бальная зала поражала размерами. Натёртый паркет отражал свет свечей пяти огромных люстр, две из которых перевели под электричество. Газовые рожки прятались вдоль карнизов. Свет получился неровным, но выгодным: он смягчал лица дам и оставлял углы зала достаточно тёмными, чтобы там могли пошептаться сплетники. Драгоценности на дамах сияли подобно звёздам. Каждая женщина пыталась перещеголять другую. Если не украшениями, то глубиной декольте.

— Прямо напротив, у дальней стены, хозяйка, княгиня Софья Александровна Долгорукова, в тёмно-фиолетовом, — зашептала Ольга, она была предупреждена, что у меня после лечения в психбольнице некоторые воспоминания размылись. — Рядом сын, князь Василий Романович. Его невеста Зинаида Сухово-Кобылина. Левее граф Сергей Дмитриевич Шереметев с супругой Екатериной Павловной, урождённой Вяземской. У второй колонны Юсуповы: княгиня Зинаида Николаевна и её муж, граф Сумароков-Эльстон. В голубом, с диадемой, — это она…

Я глазами следовала за её шёпотом, переводя взгляд с одного лица на другое и… воспоминания хлынули потоком, да так, что я сбилась с шага, едва не запутавшись в собственном подоле.

Я знала их всех, и даже тех, кого компаньонка не успела назвать.

Вот Зина Сухово-Кобылина в белом с серебром — мы вместе расписывали стенгазету в выпускном классе Смольного, у неё острый язык и слабые лёгкие, поэтому она редко танцует. А вон, у дальнего зеркала княгиня Барятинская, мать Лидии Барятинской. Саша с ней не то чтобы враждовала, но обходила десятой дорогой, пренеприятная завистливая барышня.

Взгляд метнулся к окну, где замер старик Голицын, опирающийся на резную трость, двоюродный матушкин родственник, на его именинах маленькая Саша впервые попробовала ананас и решила, что деньги нужны именно для этого — иметь возможность купить нечто необыкновенное.

Апраксины расположились у камина: тётушка Софья Михайловна, родная сестра матушки; дядя Илья Михайлович; младший Апраксин, Володя, которому в этом сезоне должно было сравняться двадцать четыре. И ни один из них и не подумал подойти. Для всех них Наталья Михайловна перестала существовать, когда вышла замуж за Николая, потому что Оболенский был для них человеком службы, графом пожалованной линии, инженером при министерстве, и пусть состоятельным, но всё равно не своим.

Поток воспоминаний Саши, эхо её эмоций чуть не захлестнул меня. Я закрыла глаза на секунду. Вдох-выдох, открыла. На губах расцвела едва заметная улыбка. Я приготовилась играть.

Ольга тем временем продолжала тихо вести по списку:

— У окна княгиня Гагарина с дочерью. В дверях Шуваловы. У второй колонны…

Софья Александровна подняла голову от разговора с Шереметевыми и, увидев нас, что-то сказала собеседнику и направилась в нашу сторону. На губах женщины расцвела искренняя улыбка.

— Дорогая Сашенька, — сказала княгиня, когда оказалась рядом со мной. — Как я рада видеть тебя у себя! И вас, Михаил Константинович! Сколько лет, сколько зим! — и подала руку моему дяде. Тот галантно склонился над тонкой ладонью, поцеловав воздух над ней.

— Благодарю за приглашение, княгиня. Для меня большая честь посетить ваш дом.

— Для нас радость видеть вас и Сашеньку в добром здравии, — ответила княгиня.

— Софья Александровна, спасибо за приглашение! Дом украшен просто восхитительно! — я присела в сдержанном реверансе, который вышел легко, без запинки. Память тела — замечательная вещь. Долгорукова расцвела от похвалы. — Позвольте представить вам свою компаньонку Ольгу Аркадьевну, — добавила я.

Ольга вежливо поклонилась и опять скромно замерла.

— Мария ждёт тебя, — снова обратилась ко мне княгиня. — Я предупредила, что нельзя душить гостей при входе, но не уверена, что меня послушают.

Мария Долгорукова появилась почти сразу за матерью. Она хотела броситься ко мне, но вовремя вспомнила, где находится, и заставила дойти до меня тем же чинным шагом.

— Саша, — она крепко сжала мои пальцы. — Господи, как же я рада!

Память услужливо подсказала: Маша в Смольном плачет ночью в подушку, потому что классная дама нашла у неё французский роман. Саша берёт вину на себя. Три дня без сладкого и Машина безмерная благодарность.

— Я тоже рада, — пришлось ответить против воли, мне было жаль Александру, ведь эта «подруга» ни разу после похорон четы Оболенских так и не навестила её. Такой дружбе грош цена.

Мария тут же нахмурилась, всмотрелась в моё лицо и, будто прочитав мои мысли, заспешила, затараторила:

— Саша, я пыталась к тебе попасть… Навестить. Многажды, но каждый раз мне говорили, что врач запретил посещения, что тебе очень плохо. Я писала письма. Но ни на одно так и не получила ответа… А после мне сообщили, что ты уехала в загородный дом князя Горчакова, а затем, что ты сошла с у…ма… — тихо пролепетала она.

Я видела по открытому лицу девушки, что она не лжёт и действительно сильно переживает. Такое не сыграешь, поэтому я, шагнув к ней, взяла её руку в свою и сжала:

— Ни одного письма я не получила, я вообще не знала, что ты приходила.

— Я так и думала, что тебя там держат насильно, или обманом, — тихо призналась Мария, и в голосе её впервые зазвенело не смущение, а злость. — Мама тоже так думала.

— Приезжай ко мне в гости. Клейма сумасшедшей на мне больше нет. Потому не бойся, кидаться на тебя не стану.

Маша тихо рассмеялась и выдохнула:

— Приеду. Завтра же! Можно?

— Конечно, — улыбнулась я.

Тут к нам подошла другая девушка в платье цвета топлёного молока. Рыжие волосы, живые зелёные глаза, ямочки на щеках. Лиза Несвицкая.

— Саша! — Лиза в отличие от Маши сдерживаться не стала, кинулась мне на шею. — Я вернулась из Ниццы три дня назад. Я всё знала из Машиных писем, но приехать раньше не могла, чтобы поддержать тебя, прости! — в больших глазах сверкнули слёзы…

Подруги завалили меня вопросами, отведя в сторону к колонне, подальше от любопытных глаз. Но поболтать нам не дали, в нашу тихую беседу вклинились иные лица.

Лидия Барятинская и Евгения Шувалова. Первая была высокой красивой блондинкой с холодными голубыми глазами. Вторая на её фоне выглядела непривлекательной из-за лишнего веса и прыщей, толстым слоем прикрытых пудрой.

— И кто тут у нас? Александра Николаевна… — холодно фыркнула Лидия. — Не ожидала увидеть тебя так скоро… Ты ведь долгое время была сильно больна? И пусть пошла на поправку, всё же, полагаю, ходить по балам вредно для неокрепшего организма… разума, — в голубых глазах сверкнул вызов.

Мария уже открыла рот, но я успела остановить её взглядом. Она неохотно отступила, лишь крепче сжав в руке веер.

— Добрый вечер, Лидия Андреевна, — я позволила себе лёгкую усмешку, — вижу, ты всё так же окружаешь себя теми, на фоне коих выглядишь выгодно…

Барятинская поджала губы, а Шувалова пошла алыми пятнами гнева, став ещё некрасивее.

— Да как ты смеешь⁈ — змеёй прошипела Женя, но Лидия её остановила одним властным жестом. Посмотрела на моего дядю, который отошёл к буфету и не мог её услышать, после снова на меня и сказала:

— Знаешь, Александра Николаевна, пусть ты и графиня, и фамилия у тебя звучная, но… — Лидия склонила голову к плечу, будто подбирала выражение поточнее. — Всё же в свете хорошо помнят разницу между старым родом и пожалованным достоинством. Твой дед получил графство по грамоте. За службу, кажется? Это почтенно, разумеется. Но не совсем то же самое, что старая кровь. И хорошо, что не во все дома тебя позовут. Многие из нас не станут терпеть тебя в своём доме.

Мои подруги возмущённо ахнули, одновременно сделав шаг вперёд.

— Да, мой дед получил жалованную грамоту за дело, а не за рождение, кстати, закон между ними различий не делает, — медленно сложив веер, отчеканила я, улыбнувшись шире. — Что до древней крови, Лидия Андреевна, моя матушка урождённая Апраксина. Полагаю, родословие этой фамилии вам, как и мне, известно? А что до домов, в которые меня якобы не позовут, — я скользнула глазами по залу и остановилась на княгине Софье Александровне, стоявшей у дальней стены под портретом покойного князя, — нынче я, как видишь, у самой Долгоруковой. Когда соберёшь список других, кому я будто бы не подхожу, прошу мне его непременно показать. Это будет, бесспорно, интересно знать.

Лидия побледнела. Её подруга открыла рот, но так и не подобрала слов.

— Прекрасного вечера, барышни, — добавила я и, спокойно развернувшись, в сопровождении подруг и Ольги Аркадьевны пошла к дяде.

— Саша, — восхищённо пробормотала Мария, — лихо ты её… Я тебя не узнаю!

Я ничего не ответила, просто слегка улыбнулась.