Глава 16

Я сидела у себя в кабинете и правила вычисления для главного входа лечебницы, когда в передней грохнуло что-то тяжёлое. Рабочие вернутся к ремонту лишь завтра, значит, шумит кто-то другой.

Из-за двери донёсся приглушённый, командующий голос: «Левее, голубчик, левее. Ножку береги. Так. Теперь поднимай по моей руке». Я, ведомая любопытством, отложила карандаш и пошла на голос.

Парадная дверь была распахнута, в переднюю заползал холодный воздух, а вместе с ним четверо широкоплечих мужиков в полушубках аккуратно вносили, как тяжелобольного, накрытый суконными одеялами, длинный предмет на ножках с медными колёсиками. Над ними распоряжался Алексей Митрофанович, письмоводитель Громова.

— Левее. Стой. Ровней. И теперь по моей команде! Раз-два.

Я открыла рот и не нашлась, что сказать, настолько меня удивила эта странная процессия.

В этот момент ко мне подошёл сам Пётр Ильич. В шубе, с инеем на бровях, с загадочной полуулыбкой на строгих губах.

— Александра Николаевна, добрый день. Куда прикажете внести?

— Я… — выговорила растерянно, — Пётр Ильич, что это?

— Не «что», а «куда», — он улыбнулся шире, блеснув ровными белыми зубами, в чёрных глазах читалось предвкушение. — Куда нести, Александра Николаевна? Всё остальное обсудим после.

Я снова посмотрела на длинное, закутанное «тело» и тут часть покрывала сползла, и я увидела тёмную, отполированную до зеркала поверхность с медной пластиной, на которой значилось: «Я. Беккеръ. С.-Петербургъ».

Кабинетный рояль работы Беккера. В передней моего дома.

— В большую гостиную, — хрипло ответила я, не узнав собственного голоса. — Там уже закончили красить.

— Слышали? — Алексей Митрофанович поднял руку, как дирижёр. — Голубчики, в большую гостиную!

— Идите за мной, только поверните инструмент боком, — донеслось до нас из-за моей спины. Я обернулась к Моте, посмотревшей на меня с хитрым прищуром. Она знала. И ничего мне не сказала. Вот же интриганы! Именно с ней Алексей Митрофанович сверялся, когда заранее обмеривал проёмы.

Я снова посмотрела на поверенного. Он глядел на меня выжидающе.

— Пётр Ильич, — медленно начала я. — Откуда это? Зачем?

— Откуда — с Английского проспекта, от Беккера, заказан мной сразу после Нового года, доставка задержалась из-за праздников. Зачем… Александра Николаевна, это мой подарок в ответ на ваши.

То, как он произнёс моё имя — негромко, но… баритон стал как бархат, а моё глупое сердце, замерев на секунду, сделало кувырок и забилось быстрее… И я не нашла в себе силы отказаться от такого в высшей степени неожиданного и щедрого дара.

Мужики тем временем повернули рояль в широкий проём гостиной, Мотя шла впереди указывать направление.

— Позвольте полюбопытствовать, — вновь заговорил Громов, когда мы шагнули следом за всеми, — как прошёл ваш первый бал за столь долгое время?

Я поморщилась, вспомнились духота, колкости Барятинской, шепотки остальных, танцы, от которых до сих пор гудели ноги.

— Сносно, — призналась, наконец. — В целом, скучно.

Его губы дрогнули в сдержанной улыбке, и он заметил:

— Оттого и я не охотник до подобных собраний. Вчера, признаться, собирался заглянуть ненадолго. Ради вас. Но меня задержали дела, не терпящие отлагательства.

Я мысленно споткнулась о его слова: картина не складывалась, и я, должно быть, чем-то себя выдала, потому что он, уловив моё замешательство, улыбнулся шире и пояснил:

— Я потомственный дворянин, Александра Николаевна. Род наш получил дворянство честью и службой, но титула за нами нет. На балы меня приглашают. Вот только многие принимают меня там с холодным, плохо скрываемым презрением.

Я остановилась, и он остановился тоже. В районе сердца шевельнулось нечто тёплое — было невооружённым глазом заметно, что это признание далось скрытному и сдержанному Петру Громову непросто.

— Пойдёмте, поглядим, куда Мотя распорядилась поставить рояль, — легко улыбнулась я, не став развивать тему.

В гостиной ещё стоял запах свежей краски и едва уловимой извести; пол был не натёрт, мебель ещё не готова, лишь у дальней стены белел одинокий мраморный столик. Туда, немного его отодвинув, по Мотиному указанию и поставили рояль. Сняли одеяла. Под ними оказалось чёрное, как беззвёздное небо, лакированное дерево с тонкой золочёной строкой по верхней кромке крышки. К роялю прилагалась низкая прямоугольная скамеечка, обтянутая чёрным сафьяном, с витыми ножками и регулировочным винтом сбоку.

Мужики стащили шапки, поклонились нам и тихо удалились.

Я же, заворожённая красотой инструмента, подошла к нему.

Будучи Еленой, я окончила музыкальную школу. Как и Саша Оболенская, бравшая уроки у седой мадам Леру. И я, Елена, и она, Александра, мы обе любили музыку.

Я медленно подняла крышку, под ней блеснул двойной ряд: белая слоновая кость и чёрный эбен. Тронула одну клавишу, потом другую. Звуки были чистыми, звонкими, но чувствовалось, что рояль ещё не разыгран.

Села на банкетку. Винт под рукой нашёлся сам собой; я подкрутила его на четверть оборота, под свой рост.

— Что вы будете играть? — тихо спросил Громов, и я даже не сразу сообразила, что он всё это время стоял там и ждал. Я вообще забыла, что у меня есть зрители.

Я не ответила, я просто сыграла. Выбрала «У камелька». Январский номер «Времён года» Петра Ильича Чайковского. У него только три месяца как остановилось сердце, и сейчас, в январе одна тысяча восемьсот девяносто четвёртого, по Петербургу всё ещё ходили женщины с чёрным крепом на муфтах, а на каждом домашнем концерте, как дань памяти, играли что-нибудь из его последних тетрадей.

В прежней моей жизни я, Елена, играла Январь Чайковского с пятнадцати лет — пьеса стояла у меня в выпускной программе…

«И мирной неги уголок ночь сумраком одела…»

Пушкинский эпиграф вспомнился сам, вместе с небольшой комнатой музыкальной школы и старым пианино с тугими клавишами. Я тогда думала, что впереди меня ждёт вечная любовь, интересная профессия… Впрочем, так оно и вышло — сыновей я любила больше жизни, и работу обожала. А то, что мужья меня не понимали… Сейчас это казалось вовсе незначительным.

Я положила руки на клавиши и начала играть…

Первая тема пошла мягко, вполголоса. Я видела перед внутренним взором картину горящего пламени в камине, оно то вспыхнет ярче, то опадёт, то снова потянется вверх. Под пальцами рождалось то, чего я так долго была лишена, ощущения, что можно никуда не бежать…

В средней части музыка встрепенулась, заволновалась; короткий сквозняк тревоги, отголосок всего, что я пережила, прошёл по гостиной. Но камелёк не гас. Мелодия снова потеплела, выровнялась, и вместе с ней моё дыхание. Я вкладывала в каждый такт всю свою благодарность. За то, что жива. За друзей и всех тех, кто помог и продолжает это делать. Последние ноты я сняла не сразу. Подержала пальцы на клавишах, пока звук медленно таял в тишине комнаты.

Повернула голову и увидела лица слушателей.

Пётр Ильич, рядом с ним застыл изваянием дядя Михаил, за ним Прокофий, Мотя у окна, украдкой вытиравшая проступившие слёзы, Алексей Митрофанович, замерший в глубочайшем удивлении.

— Я и предположить не мог, — негромко заговорил Громов-младший, — что вы ТАК играете, Александра Николаевна…

— Сашенька… — ко мне шагнул дядя, глаза его восторженно сияли, — а сыграй ещё! Твои пальцы, они как бабочки, порхали, и в душе у меня… даже не знаю как сказать… Я забыл про время, о своих проблемах, точнее, они вдруг стали совсем незначительными…

В этот момент в передней раздался звонок, разрушая сказочность мгновения.

Прибыли, очевидно, мои гости, приехавшие на запланированное совещание.

Я, опустив крышку над клавишами, встала с банкетки.

— Прошу в кабинет, Пётр Ильич, — сказала я обычным своим тоном. — Андрей Львович и Борис Елизарович уже на пороге. Дядя, я непременно сыграю вам сегодня сразу после ужина.

Михаил Константинович удовлетворённо кивнул и посторонился, давая мне дорогу.

* * *

Ратманов со Звонарёвым вошли в кабинет, оба в тёмных сюртуках и оба с напряжённой складкой меж бровей. Мотя приняла шубы, Глафира поставила на круглый столик у дивана чай и графин с настойкой Степаниды, после чего закрыла за собой дверь. Я задумчиво посмотрела девушке вслед…

— Я всё подал, — заговорил Громов, когда все мы расселись вокруг стола. — И о повторной экспертизе с другим составом комиссии, и о выдаче журналов поставки и актов браковки, и журналов кладки всех опор моста. Отдельно прошение о вскрытии тепляка над правым устоем.

Я довольно кивнула.

— Бумаги ушли, Александра Николаевна, — медленно заговорил Ратманов. — Но позвольте мне всё же остудить общий тон. Регистрация — это только дата на бумаге. А дальше начнётся самое скучное и самое опасное: ожидание ответа. Если в комитете найдутся люди, которым невыгодна повторная экспертиза, прошение могут положить под сукно. Могут назначить ту же комиссию в том же составе, только лишь с другой фамилией во главе. Видывал и не такое.

— А как же огласка? — спросил Звонарёв, посмотрев на Петра Ильича.

— Огласка завтра, Борис Елизарович. На первой странице. И всякая попытка «привести журналы в порядок» ляжет задним числом. Мы сделали всё, что смогли.

Я лично разлила чай и вернулась на своё место.

Ратманов взял чашку, но пить не стал. Поставил перед собой, сдвинул блюдце на полвершка в сторону и несколько секунд смотрел на дрожащую тёмную поверхность напитка, будто в ней можно было отыскать ответы на все вопросы.

— Вы только что сказали, что прошение могут положить под сукно. Есть ли у вас способ помешать этому, Андрей Львович? — полюбопытствовал Пётр Ильич.

— Скорее не помешать, а подстраховаться, — ответил старый инженер, помолчав.

Звонарёв, до этого хмуро теребивший салфетку, поднял глаза.

— Вы о комитете?

— Нет. Именно не о комитете. Там уже знают, чего мы хотим и будут ждать нашего следующего шага, и готовить ответ. А идти надо туда, где на мост посмотрят не как на инженерную обиду, а как на казённый расход.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— Государственный контроль?

— В том числе.

— К кому именно? — спросил Пётр.

— К князю Константину Валерьяновичу Вяземскому.

— Неприятный человек, — заметил Громов.

— Прекрасная рекомендация, — улыбнулась я.

Ратманов впервые за долгое время хрипло, пусть и коротко, рассмеялся.

— В данном случае — да. Вяземский неприятен тем, что не любит угождать. Ни просителям, ни начальству. Зато прозорлив и умён. Дотошен настолько, что у подрядчиков и столоначальников начинается жар лишь при одном упоминании его имени. Константин Валерьянович — чиновник особых поручений при Государственном контролёре. Статский советник. Не самая громкая должность, зато с доступом к нужным людям и, что важнее, с привычкой задавать неудобные вопросы.

Звонарёв нахмурился.

— Но ведь мост идёт по Министерству путей сообщения.

— Вот именно. Если министерство само себя проверяет, оно непременно найдёт способ не испачкаться. А если появится запрос со стороны о казённых расходах, обосновании сметы, соответствии отпущенных средств фактически поставленным материалам и порядке приёмки работ, дело станет другим.

Пётр Ильич сделал глоток чая:

— Вяземский примет меня?

— Примет, но… Лучше к нему пойти вам, Александра Николаевна. У вас на руках, — он остро посмотрел мне в глаза, — должно быть лабораторное заключение с перечнем недостающих журналов. Также возьмите с собой копию первоначального проекта Николая Александровича, с объяснением по тепляку и с вопросом, куда ушли казённые деньги. Константина Валерьяновича сложно удивить. И заинтересовать. Но вы, — он позволил себе мимолётную улыбку, — вы точно сможете привлечь его внимание. Как и меня когда-то.

Я задумчиво провела пальцем по ручке чашки.

— А если он решит, что я ищу покровителя?

— Решит непременно, — согласно качнул головой Андрей Львович. — Поэтому вы не будете лебезить, вы положите перед ним то, что непременно заденет его ведомственную гордость.

Звонарёв кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Андрей Львович, Вяземский вполне может отпихнуть документы и заявить, что это не их дело.

— Александра Николаевна, поэтому вы обязаны подобрать такие слова, чтобы убедить его, что мост опасен за казённый счёт. И что «подрядчик и управляющие лица хотят причинить казне ущерб и сейчас стараются скрыть это в своих бумагах». Упоминать Горчакова вовсе необязательно.

Я кивнула, обдумывая его слова. Взяла чистый лист и карандаш.

— Хорошо. Давайте резюми… Подытожим…

Мы провели за разговором больше часа. Ратманов перебирал, что может ответить Бажанов и какие именно подмены в журналах будут самыми вероятными, и какие из них — наиболее разоблачимыми. Когда мужчины засобирались, я встала, прошла к своему рабочему столу и, открыв верхний ящик, вынула давно приготовленный конверт. Вручила его удивлённому Льву Андреевичу.

— Что это, Александра Николаевна?

— То, что я вам давным-давно пообещала.

Ратманов, слегка нахмурившись, открыл конверт, вынул сложенный вдвое лист плотной бумаги, развернул.

И замер.

Я видела как его глаза бегают по строчкам. Возвращаются и снова, уже медленнее изучают написанное.

— Борис Елизарович, взгляни-ка, — он тихо позвал друга.

Звонарёв, недоумённо на меня покосившись, встал рядом с Ратмановым:

— Изгиб балки прямоугольного сечения с растянутой арматурой, — прочитал он вслух и смолк.

Это была полная, замкнутая на саму себя теория изгиба железобетонной балки в упругой стадии.

Андрей Львович не двигался, как и Борис Елизарович.

— Этого не может быть, — сказал наконец Ратманов. — Александра Николаевна, этого попросту не может быть! Этим вопросом я занимался для собственного интереса лет десять, знаю систему Эннебика, читал об опытах Куанье. Но такой замкнутой расчётной схемы, с положением нейтральной оси и работой арматуры через отношение модулей, я не видел нигде… И вы просто так отдаёте их мне?

— Андрей Львович, я обещала вам эти формулы, и что с ними делать дальше, отныне решать вам.

Ратманов осторожно сложил бумагу и убрал в конверт.

— Я возьмусь сегодня же, сразу как вернусь к себе, — пробубнил он, глядя куда-то поверх моего плеча невидящим взором. — К утру буду знать наверняка, — помолчал. — Александра Николаевна, прошу прощения, спешу… — и, быстро поклонившись, с удивительной для его возраста прытью, покинул кабинет. И Звонарёв не отставал от него ни на шаг.

* * *

Утро вторника началось со звона разносчика газет в парадную дверь доходного дома на Литейном. Мотя принесла «Новое время» и положила на мой стол. На первой странице шёл материал Сергея Фёдоровича Никитина: «По строительству казённого моста у Смольного. Открытые вопросы Технико-инспекторского комитета Министерства путей сообщения». Строка за строкой автор писал о нарушениях, приводил цифры, даты приёмок, сведения о подмене металла, делая ссылки на повторные пробы независимой институтской лаборатории, и — отдельной строкой — намёк на интерес лица, чьё имя в статье не названо, но всему городу известно.

Я прочла дважды. Никитин не пережал, не назвал напрямую Горчакова. Бажанов же всплыл во второй колонке как ответственный инженер строительства, но любому, кто хоть отдалённо понимал, о чём речь, было ясно, какой оттенок имело слово «ответственный».

Отложив газету, довольно улыбнулась и посмотрела на Мотю, замершую напротив в тревожном ожидании.

— Горчаков буквально сегодня ощутит, как начинает гореть земля под его ногами. Надо предупредить ребят, чтобы следили за его домом пуще прежнего.

— Думаешь, побежит? — округлила глаза няня.

— Не сразу, конечно, — криво усмехнулась я, — для этого он слишком осторожен. Но до весны князь ждать точно не станет. Начнёт шевелиться раньше, активно собирать бумаги и деньги. Возможно даже, отправит жену с круглой суммой за границу первой…