Глава 17

Интерлюдия

Приёмная чертёжной мастерской господина Баранова на Гороховой улице к одиннадцати часам утра напоминала растревоженный улей, с чрезвычайно раздосадованно жужжащими господами в приличных пальто.

Пахло здесь смесью кислого клея и табака, намертво въевшейся в деревянные панели комнат. За длинным барьером из тёсаного дуба корпели трое письмоводителей. Перья их монотонно скребли по серой бумаге, и этот звук неимоверно раздражал сидевших на лавках посетителей.

— Позвольте, милейший! — плотный мужчина в подбитой хорьком шубе и с крупным золотым перстнем на указательном пальце в сердцах хлопнул раскрытой ладонью по деревянному поручню. — Это становится решительно невыносимо! Помилуйте, третий раз за две недели хожу к вам, а воз и ныне там! Целый месяц, сударь, ваши мастера не могут выдать мне простейший план перестройки лавки в Гостином дворе! Там делов-то: две перегородки перенести да оконный проём расширить под новые требования управы!

Письмоводитель, болезненного вида юноша с прилизанными волосами, даже головы не поднял, только кончик его тонкого носа опустился к листу ещё ниже.

— Ваше прошение в работе, господин хороший, — прогнусавил он бесстрастно. — Инженер Иванов занят на обмере доходного дома купца Елисеева. Вернётся к пятнице. Раньше субботы вашу папку никто не откроет. Ожидайте-с.

— Да помилуйте, сколько можно ожидать⁈ — купец подпрыгнул на месте, отчего цепочка его золотых часов на животе согласно звякнула. — У меня товар на складах у Варшавской дороги киснет! Аренда капает, проценты банку идут, а я всё «ожидайте-с» должен слушать⁈

Всё это время, замерев в дверях, к негодованию купца прислушивался долговязый господин в тёмно-зелёном суконном пальто и щегольском, хотя слегка заиндевевшем картузе. Он пришёл пару минут назад, но успел услышать эту тираду практически полностью. Длинными пальцами он задумчиво перебирал шёлковый шнурок от кожаной папки, а когда купец, шумно отдуваясь, опустился обратно на скамью, прошёл в центр помещения и согласно качнул головой.

— Ваша правда, сударь, — негромко, но отчётливо заговорил долговязый. Притихшая приёмная подалась к нему, навострив уши. — Здесь порядка не дождёшься. Хоть и бюро это надёжное, проверенное, так сказать, временем, но… Я вот, изволите видеть, тоже целый месяц пороги оббивал. То у них тушь засохла, то копировщик запил. Намедни сказали, что Баранов изволит отдыхать, устал он, видите ли, и мой заказ снова переносится. Чистое наказание за собственные же деньги.

— Вот-вот! — обрадовался поддержке купец, сердито обмахиваясь шапкой. — Деньги-то вперёд берут! Пять рублей задатку вынь да положь, а как до дела дойдёт — ищи ветра в поле!

— А я нынче как раз за тем и пришёл, — долговязый прищурился. — Заказ отменить. А задатком пущай подавятся. Хватит с меня этой богадельни.

Купец округлил глаза, даже рот приоткрыл:

— Как так — отменить? А заказ ваш? Что у вас там, перестройка? Без чертежа в городское присутствие соваться, только штраф ловить! Управа живо прикроет!

— А чертёж у меня уже вот тут, — собеседник довольно похлопал ладонью по кожаной папке в руках. — За два дня справили, сударь. Ей-богу, не лгу. Третьего дня с утра обратился, а вчера к вечеру приказчик уже доставил на дом всё в лучшем виде. И план с разрезами, и смету. Они учли все мои пожелания до единого: с прилавком и складом для колониальных товаров, и даже чтоб свет слева падал. Всё исполнили, комар носу не подточит. Линии чистые, ни одной помарки!

В приёмной как-то разом стало тихо, даже поскрипывание перьев за барьером прекратилось. Несколько человек на дальних лавках одновременно подались вперёд, вытягивая шеи.

— За два дня⁈ — купец задохнулся от изумления, переходя на благоговейный шёпот. — Да где ж эдакое чудо в Петербурге водится, милейший? Назовите имя, Христом Богом прошу! Я прямо отсюда туда и двину!

Долговязый воровато оглянулся на письмоводителей, тоже отчаянно прислушивающихся к беседе, склонился к самому уху купца и, прикрыв рот ладонью, тихонько шепнул:

— На Васильевском острове, сударь. Тринадцатая линия, у Среднего проспекта. Угловой дом, вывеску сразу приметите. Чертёжное бюро Вороновой. Говорят, под покровительством графини Оболенской и за подписью самого Звонарёва работают. Вы туда ступайте, не пожалеете.

Купец резво вскочил, на ходу натягивая шапку на самые уши, и, позабыв про свой задаток, бросился к выходу.

* * *

На Тринадцатой линии в это же самое время кипела работа. У себя в кабинете Леонид Васильевич, не отрываясь от листа, сидя за кульманом, мурлыкал себе под нос французскую песенку «На мосту Авиньон» уже по третьему разу. Глеб Андреевич за соседним столом негромко ругался на собственные расчёты, и, решительно всё перечеркнув, принялся считать заново. В приёмной своей очереди ждали несколько посетителей; Фома Акимыч, отрываясь то от печи, то от чайника, провожал каждого нового пришедшего на лавку и просил обождать.

Солнце заливало кабинет Вороновой так щедро, что полированная столешница переговорного стола отливала янтарным.

Александра сидела во главе стола, лениво помешивая ложечкой чай в фарфоровой чашке. Рядом с ней устроилась Степанида Кузьминична. Сегодня женщина надела строгий тёмно-зелёный суконный жакет с полированными до блеска пуговицами. Волосы убраны в аккуратную причёску. Перед Александрой была сосредоточенная хозяйка конторы, уверенно державшая в руках толстую приходную книгу.

Кузьминична не так давно начала брать уроки счетоводства у Аполлона Евграфовича Чагина, и результаты обучения уже были видны.

— Вот, Сашенька, изволь взглянуть, — Степанида постучала карандашом по ровной линейке цифр. — За вчерашний день ещё три прошения записали. Один мещанин с Садовой под перестройку булочной, купец второй гильдии под складские помещения у Обводного и… — она хитро прищурилась, — из самого ведомства путей сообщения один чиновник заглядывал. Частный заказ оставил на проект небольшой дачи в Царском Селе. Деньги вперёд отвалил, не торгуясь.

Александра сделала глоток чая с мёдом и довольно улыбнулась:

— Видишь, Степанидушка, все наши усилия и траты были вовсе не зря… А парни как? Справляются?

— Эти-то справляются, как же. — Степанида махнула рукой и хмыкнула. — Глеб Андреевич вчера до полуночи над мостом просидел, цифры свои перекладывал, переписывал, опять перекладывал, Акимыч ему новые свечи два раза приносил. А Леонид-то Васильевич за кульманом твоим точно дитя перед игрушкой. И поёт ещё, чтоб ему пусто было, что-то французское под нос. Говорит, на обычной доске он эту дачу неделю бы вырисовывал, а тут к завтраму отдаст. Акимыч их караулит, чтоб дрова в печи не перегорели да чай вовремя поспевал…

— Вот и замечательно, — кивнула графиня и, вмиг посерьёзнев, перешла к делу, ради которого приехала: — Степанида Кузьминична, есть у меня для тебя задание. И отложить его никак нельзя.

Степанида подняла глаза, помедлила, и карандаш её застыл у строчки.

— Слушаю, Сашенька. Материалы какие докупить? Или в типографию опять?

— Нет. — Александра отрицательно качнула головой, постучала ноготком указательного пальца по столешнице, согретой солнцем. — Петербургом нам уже не обойтись.

Пауза. Поймав взгляд Вороновой, договорила:

— Открывать надо второе отделение, и не здесь, а там, где деньги ходят куда гуще, чем у нас на Невском.

Степанида растерянно моргнула:

— И где же это?

— В Москве. Через неделю тебе вместе с Антоном придётся прокатиться в первопрестольную.

Кузьминична едва не выронила карандаш, медленно перевела взгляд с Александры на приходную книгу, будто искала там спасения.

— В Москву⁈ — выдохнула. — Сашенька, помилуй! Да ты что⁈ Какая Москва⁈ Я ж дальше Гатчины в жизни своей никуда не выезжала! Город чужой, огромный… Да я ж там пропаду в первый же день!

— Не пропадёшь, — спокойно возразила Александра. — С тобой поедет Антон, он парень крепкий, в обиду не даст, и он же сам себе в помощь людей подберёт для дополнительной охраны. Ваша задача — подыскать подходящее здание для второй конторы. Такое же, как это: два этажа, первый под приёмную и чертёжную, второй под жильё. Место ищите проходное, лучше всего на Замоскворечье или у Мясницкой, где купцы кучнее селятся. Деньги на аренду и задаток я выдам с лихвой, Пётр Ильич подготовит все нужные доверенности на твоё имя.

— Нет-нет-нет! — Степанида, подскочив, рьяно затрясла головой, попятившись спиной к печи. — Не поеду, Сашенька, и не проси! Не моё это дело по чужим городам конторы открывать. Я ж простая вдова, моё дело нехитрое — тут за книгами сидеть да чай клиентам подавать, пока ты с ребятами чертишь. А в Москве… там же волки кругом! Купцы тамошние меня в один день обманут, подсунут липовый договор, и поминай как звали! Пошли туда письмоводителя Громова, он справится!

Александра поднялась, обогнула стол и положила руки Степаниде на плечи. Спокойная уверенность во взгляде графини действовала на бывшую фабричную работницу сильнее любых уговоров.

— Послушай меня, Степанидушка, — заговорила девушка тихо. — Кто открыл это бюро на Тринадцатой линии? Чьё имя стоит на медной табличке у входа? Твоё, Степанида Кузьминична Воронова. Для всего Петербурга ты дееспособная хозяйка, поднявшая своё дело. В Москве тебе нужно будет сделать ровно то же самое, что и в Петербурге. — Она мягко сжала её плечи: — Ты говоришь, простая баба? Вспомни, кем ты была два месяца назад. А сейчас? Погляди на себя в зеркало. Ведёшь книги, разговариваешь с важными господами, и никто из них ни разу не посмел повысить на тебя голос. Я верю тебе как самой себе, и кроме тебя это дело поручить некому. Неужели оставишь меня одну в столь нужный час?

Степанида долго молчала. На губах её дрожали возражения, в глазах метался страх, но тихие слова графини медленно делали своё дело.

Тяжело, со свистом выдохнув, Кузьминична опустила голову:

— Ох, Сашенька… Ну и умеешь же ты слова подбирать. Из любого камня воду выжмешь, ей-богу.

— Значит, согласна? — улыбнулась Александра.

— Куда ж я денусь… — буркнула Степанида, поправляя воротничок жакета. — Поеду. С Антоном-то оно всяко поспокойнее будет. Только ты мне с собой бумагу дай, чётко распиши, на каких условиях дом брать, чтоб я на месте не спутала чего.

— Всё напишу. По пунктам. — девушка, не скрывая облегчения, мягко погладила её по руке. — Вот увидишь, и Москва нам покорится.

* * *

Тремя днями ранее

Утреннее солнце, с трудом пробиваясь сквозь морозные узоры на стекле, тускло освещало кабинет князя. Настроение хозяев дома было под стать серости дня за окном.

У дивана на ковре валялся номер «Нового времени» от одиннадцатого января. Газету скомкали, но заголовок статьи Никитина читался по-прежнему чётко: «По строительству казённого моста у Смольного…»

Княгиня Софья Аркадьевна сидела в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники. Бледно-голубое домашнее платье подчёркивало болезненную бледность её лица. Округлившийся живот тяжело поднимался под складками ткани.

— Алексей… Господи, Алексей, что же это? — голос сорвался на шёпот, взгляд её перескакивал с мужа на скомканную газету и обратно. — Они ведь теперь всё знают. Это уже не пересуды в клубе… Если комитет назначит повторную проверку с новым составом, Бажанова запрут в тот же день, а следом придут сюда.

Горчаков ответил не сразу, меряя гостиную широкими шагами и заложив руки за спину, ссутулился сильнее обычного. Сюртук был расстёгнут, шейный платок сбился набок. На висках серебрилась седина.

— Бажанов не заговорит, у него рыльце в пуху поглубже моего, — процедил Алексей Дмитриевич, но прежней величавой уверенности в его голосе уже не было. — И пусть Никитин моего имени напрямую не назвал, статья всё равно бьёт наотмашь. Этот проныра Громов днём ранее зарегистрировал ходатайства в канцелярии, и Государственный контроль уже запросил сметы и ведомости. За меня вскоре крепко возьмутся, потому надо спешить…

Княгиня медленно поднялась, придерживая живот ладонью. Шаль соскользнула с плеч на пол, но она этого даже не заметила.

— До родов ещё месяц, Алексей. Я легко перенесу дорогу, если ехать без особой тряски.

— Да, ты покинешь страну первой, милая, — князь подошёл к ней, поднял с пола шаль и заботливо накрыл хрупкие плечи. — Отправишься через Вержболово, а дальше в Париж или Женеву. Заберёшь всё, что мы успели обратить в деньги и спрятать, уложим в дорожные сундуки, в потайные отделения, и будешь ждать меня за рубежом. Пусть денег не так много, но это лучше, чем Шпалерная.

Горчаков, тяжело вздохнув, погладил молодую жену по алебастровой щеке. В его глазах мелькнула непривычная теплота.

— Ты прав, душа моя, — кивнула женщина. — Медлить нельзя.

— Большую часть бумаг и наличности я уже перевёл в векселя и счета Лионского кредита на твоё имя. Заграничный паспорт у тебя в порядке. Ты уедешь, и уедешь немедля.

— А ты? Отчего бы нам не сесть в один поезд?

— За мной ходит Завьялов, глаз не сводит, — Горчаков криво усмехнулся. — Возьму билет до Вержболова, и меня снимут прямо на дебаркадере. К тому же… Того, что у нас на руках, нам в Европе надолго не достанет. Мне нужны деньги, и я их добуду.

— Из Покровского? — княгиня нахмурилась. — Но суд воспретил тебе распоряжаться имением. Опись составлена, опека вот-вот передаст всё Оболенскому.

— Суд воспретил мне, как попечителю, заключать новые сделки от имени Александры, закладывать её земли и выводить капиталы, — в голосе князя появилась прежняя надменная уверенность. — А дело о ссуде в Дворянском земельном банке заведено ещё летом, последние бумаги мы подписали в ноябре. Тогда я числился законным попечителем, документы были составлены на гербовой бумаге, с печатями опекунского присутствия и отметками банка. Для конторы это не новая сделка, а окончание уже утверждённой операции. Заповедная часть в залог не пошла, я ведь не дурак, — князь криво усмехнулся. — Ссуда оформлена под отдельные луговые участки и оброчные статьи, не внесённые в заповедное владение. Формально всё чисто. Пока до банка не дошло надлежащее определение суда или предписание прокурора приостановить выдачу, петербургская контора не станет сама останавливать утверждённую операцию. Банки не любят сомневаться там, где уже стоят печати.

Он отошёл от жены к окну, поглядел на улицу.

— Двадцать пять тысяч закладными листами Дворянского банка на предъявителя. Разменяю их после, часть на кредитные билеты, остальное на золото через надёжных людей. Деньги должны поступить в петербургскую контору первого февраля, прежде чем Завьялов докопается до этой ссуды. И в тот же день я уйду через Финляндию, по льду залива. На юге Франции заживём, а мост со всем его комитетом пускай провалится, — зло хохотнул он.

Софья вздохнула с облегчением и, подойдя к супругу, прижалась к его плечу.

— Иди, Соня, собирай сундуки, — Горчаков поцеловал её в макушку. — Пелагее и горничной скажешь, что едешь в Москву к тётке на роды. Лишние пересуды нам ни к чему.

Княгиня кивнула и вышла, шурша подолом.

Едва дверь закрылась, князь шагнул к письменному столу. Злость, всё это время не находившая выхода, всё же прорвалась наружу, и он, ударив кулаком по дубовой панели, рванул верхний ящик. С зелёного сукна свалился карандаш и покатился по полу. В голове билась судорожная, полная ненависти мысль: «Всё из-за неё, из-за этой девки!»

В ушах до сих пор стоял её спокойный голос на суде. Как смогла, прежде тихая девчонка, вывернуться из лечебницы Штейна⁈ Как⁈

Четыре месяца её там ломали, изводили всеми доступными методами, а она выжила, тварь такая! Оболенская должна была сгинуть, освободив ему дорогу к орловским чернозёмам. Вместо этого Александра стала там другим человеком, расчётливой и жёсткой, какой она никогда не была. Она отыскала пьяницу Громова, вправила тому мозги и натравила на Горчакова медицинских светил, выставив его, князя, идиотом перед всеми.

Девица упрямо совала палки в колёса его отлаженного механизма и не думала отступать.

Короткий стук вернул его в настоящее. Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в кабинет проскользнул Митя Рыбаков.

— Ваше сиятельство, — поклонился он, плотно притворив створку. — Зуев прислал весточку из «Жирного гуся». К графине нынче к одиннадцати пожаловали Громов и оба старых пса, Ратманов со Звонарёвым. Второй час сидят, о чём-то толкуют.

Горчаков медленно повернулся к помощнику. Запустил руку во внутренний карман сюртука, вытащил тугой мешочек, в котором звякнуло серебро вперемешку с золотыми полуимпериалами, и бросил его на сукно стола.

— Возьми, Митя. Передашь Зуеву, пусть наймёт ещё людей, — помолчал. — До конца марта я зарёкся трогать Оболенскую: Завьялов только и ждёт повода свести меня на Шпалерную. Придётся зарок нарушить, статья не оставила иного. Девку и её окружение следует примерно наказать.

Князь упёрся ладонями в стол, качнулся к Рыбакову.

— Передай Зуеву, чтобы начали тщательную подготовку, дату я сообщу загодя. Скажи ему слово в слово: не убивать, иначе полиция вверх дном всё перевернёт. Калечить — иное дело. Ратманову со Звонарёвым отбейте охоту потакать причудам Александры. Громова подловите в тёмной подворотне и сломайте обе руки, пускай месяц не берётся за перо. Остальным — инженеришкам да слугам, — пересчитайте рёбра, пусть видят, во что обходится дружба с Оболенской. А Сашеньке… Исполосуйте лицо так, чтобы ни один мужик на неё без отвращения смотреть не мог.

Митя цепко смахнул мешочек со стола, упрятал за пазуху и поклонился.

— Сделаем в лучшем виде, ваше сиятельство. Зуев тёртый, всё обставит чисто.

— Ступай.

Рыбаков растаял за дверью. Князь посмотрел перед собой невидящим взором. Дражайшая племянница ещё пожалеет, что не сгинула тихо в палате Штейна. Крепко пожалеет, что посмела встать у него на пути.

На губах Горчакова заиграла предвкушающая улыбка, он выдвинул ящик до конца, достал лист гербовой бумаги и сел писать.