Глава 18

Проводы Степаниды Кузьминичны для меня почему-то оказались тяжелее, чем я ожидала.

Мы приехали к вечернему курьерскому поезду. По перрону гулял колючий январский ветер, в воздухе витал отчётливый запах угольного дыма. Локомотив шипел, будто сердился на всех сразу: на пассажиров, носильщиков, мороз и собственную тяжёлую железную судьбу.

Степанида, закутанная в тёплое пальто и шерстяной платок, стояла рядом с Антоном Орловым. Саквояж с бумагами и деньгами мужчина крепко держал в руке.

— Сашенька, а ежели я дом не досмотрю? — прошептала Степанида, когда проводник объявил посадку. — Ежели меня там обманут?

— Не обманут, — ответила я и поправила на ней платок. — Наставления у тебя в сумке. Антон Иванович рядом. Смотри дома неподалёку от купеческих рядов. Если кто-то из хозяев начнёт торопить, уходи. Хорошие сделки не любят спешки и суеты.

— Это я понимаю, — пробормотала она. — Только Москва… Господи, Москва.

— Бюро должно встать там твёрдо. В Петербурге нас уже заметили. Теперь нужно, чтобы о нас узнали и в Первопрестольной.

Кузьминична кивнула, хотя по лицу было видно, что от одного слова «Москва» всё у неё внутри замирает в священном ужасе.

Когда состав вздрогнул и медленно покатил во тьму, я ещё некоторое время стояла на перроне. Степанида выглянула в окно и быстро перекрестилась. На её губах задрожала неуверенная улыбка.

Я в сопровождении Макара и Артёма пошла к саням. Устроившись внутри, вопросительно посмотрела на напряжённого Еникеева.

— Следят пуще прежнего, Александра Николаевна, — ответил он, поймав мой требовательный взгляд. — Кружат аки волки. Не нравится мне это. Я даже не уверен, что мы всех приметили.

— Приставили людей к домочадцам? — напряглась я, стараясь удержать дрожь страха.

— Ежели кто выходит, за ними присматривают, — кивнул Макар. — Рекомендую вам лишний раз дом не покидать, — добавил он отрывисто.

Я вздохнула, но ничего не сказала. Инженеров своих я уже предупредила, благо они снимали квартиры в одном доходном доме и с работы всегда уходили вместе. Их спины прикроет кто-то из парней Орлова. За Громовым-младшим тоже приглядывали. Вроде я подумала обо всех, но было ощущение, что я что-то упустила из вида… И эта мысль не давала мне покоя.

Следующее утро на Тринадцатой линии началось с собеседований. Я собиралась расширить штат ещё на несколько единиц. Сначала приняла троих, которые откликнулись на объявление, и они мне не подошли, а ближе к обеду прибыли ещё двое, рекомендованные Борисом Елизаровичем.

Первым явился Павел Гордеевич Веретенников, мужчина лет тридцати, с тонкими усиками и безэмоциональным голосом. Из своей папки он выудил и показал мне прекрасно вычерченные расчёты деревянных стропильных ферм для складских строений. Линии стояли твёрдо, размерные цепи сходились без помарок. Мне понравилась и пояснительная записка, написанная довольно скупо, но зато по существу.

Вторым был молодой выпускник Института гражданских инженеров Савелий Викентьевич Разумовский. Он краснел, когда говорил, и всё время поправлял манжету, зато в его рисунках нашлись эскизы доходных домов в стиле зарождающегося модерна, с плавными изгибами балконных решёток и большими окнами на лестницах.

— Жалованье девяносто рублей в месяц на испытательный срок, после трёх месяцев сумма станет сто десять рублей, — мужчины быстро переглянулись, их явно устраивало услышанное. — Никаких сторонних заказов через наше бюро. Всё, что выходит из бюро Вороновой, проверяется старшим инженером и подписывается Борисом Елизаровичем Звонарёвым. Работать будете под началом Глеба Андреевича. Если согласны, будем ждать вас завтра утром здесь же, подпишете договоры и сразу же приступите к работе.

Инженеры энергично закивали и, вежливо поклонившись, покинули кабинет.

Я же повернулась к Тарасову и Зимину.

— Думаю, через неделю, максимум через две, Степанида Кузьминична снимет помещение в Москве, — начала я, глядя на сотрудников. — Если всё пойдёт как надо, мы откроем там второе бюро. Леонид Васильевич, — я серьёзно посмотрела в глаза мужчине, — я хочу предложить вам возглавить московский филиал.

Леонид оторопело замер, не веря своим ушам.

— Формально контора, как и здесь, будет открыта через Степаниду Кузьминичну, но техническое ведение ляжет на вас, — добавила я.

Зимин залился краской до ушей.

— На меня?

— На вас. Знаю, что вы не женаты и в целом не боитесь риска.

Он открыл рот, закрыл, потом поклонился так резко, что едва не стукнулся лбом о край стола.

— Сочту за честь, Александра Николаевна! Москва… — он мечтательно посмотрел в окно. — Старинные особняки, купеческие дома, лавки, склады. Да я готов ехать хоть завтра!

— Завтра не надо. Сначала закончите дачу в Царском Селе и чертежи для булочной на Садовой, — видя его восторг, не сдержала улыбки я и повернулась к Тарасову: — А вы, Глеб Андреевич, останетесь в Петербурге… старшим по главной чертёжной. Будете моим заместителем в технических делах. Жалованье вам двоим с грядущего месяца станет сто пятьдесят рублей.

Парни заулыбались шире, довольные и повышениями, и щедрой зарплатой.

— Благодарю, Александра Николаевна. Мы не подведём! — чуть ли не хором отозвались они.

* * *

Десятого января случилось то, чего мы с Петром Ильичом ждали с нетерпением: Михаила Константиновича вызвали в Санкт-Петербургскую дворянскую опеку.

После, когда дядя вернулся, он рассказал, что держали его там меньше часа. Уездный предводитель дворянства просмотрел постановление окружного суда, свидетельство о родстве, удостоверение личности Оболенского, справку о его имущественной благонадёжности, отзыв Громова-старшего, который настоял, чтобы приложили ещё и свидетельство о неподсудности и выписку о сибирских делах дяди. Лишняя бумага в России редко мешает, чаще спасает.

Определение скрепили печатью, и с этого момента граф Михаил Константинович Оболенский становился моим попечителем по имуществу до наступления моего совершеннолетия, а князя Алексея Дмитриевича Горчакова окончательно отстранили.

Михаил Константинович бережно вынул гербовый лист из внутреннего кармана и протянул мне:

— Ну всё, Сашенька. Пускай теперь Алексей попробует сунуться к твоим счетам. Я ему и нос подправлю, и зубы полирну. Законно и с печатью.

После обеда я получила записку, и, прочитав содержимое, засобиралась к Громову. Стоило мне прибыть в его контору, как меня, Оболенского и Ольгу, выступавшую сегодня моей компаньонкой, тут же провели в соседнюю квартиру. За широким письменным столом, обложившись амбарными книгами, реестрами и банковскими выписками, корпел Владимир Ильич. Рядом, бледный и взъерошенный, сидел письмоводитель Алексей Митрофанович.

При нашем появлении Ульянов поднял голову, глаза у него были красные от недосыпа, вокруг рта пролегли морщины усталости. Он уважительно кивнул мне, и не подумав встать. Пётр Ильич нахмурился, но я покачала головой, давая понять, что всё в порядке. Сама присела напротив мужчин и приготовилась слушать.

— Александра Николаевна, Михаил Константинович, — заговорил он, постучав карандашом по исписанному мелким почерком листку. — Мы с Алексеем Митрофановичем свели покровские ведомости за девяносто второй и девяносто третий годы с банковскими выписками, черновыми реестрами и расписками управляющего. Извольте по порядку, — и раскрыл первую книгу с тиснением: «Контора имения Покровское».

— Начнём с оброчных платежей. Малые Выселки и Покровка платили за пользование пашней, заливными лугами и мельничным выгоном. Эти деньги должны были быть полностью показаны в приходной книге и внесены в кассу имения или на счёт подопечной. Распоряжаться ими попечитель мог только в интересах Александры Николаевны и с отчётом перед опекой. Но князь Горчаков сделал иначе.

Ульянов перевернул страницу и ткнул карандашом в одну из строчек:

— В приходной книге за девяносто второй год записано: «получено с крестьян Малых Выселок и Покровки за весенний и осенний оброчные сроки четыре тысячи восемьсот рублей». А по банковской выписке на счёт графини внесено три тысячи двести. Остальные тысяча шестьсот прошли наличными через Власова и ушли в Петербург по расписке «на экстренные издержки попечения».

Михаил Константинович хмуро крякнул и тяжело опустился на старый, потёртый диван, жалобно скрипнувший под его весом.

— То есть украл прямо из оброка?

— Сначала забрал, потом назвал расходом, — ответил Ульянов. — Далее… Савельевская лесная дача приписана к Покровскому, но в заповедный реестр не внесена. Сбыть древесину было можно, если это хозяйственно оправдано и доход пошёл в пользу владелицы. В октябре девяносто второго князь распорядился продать на сруб сорок десятин дуба. Покупателем значится купец первой гильдии Прохоров.

— Всё знакомые люди, — я посмотрела на задумчивого Петра. — Ведь именно у него на складах нашлись мои вещи, вывезенные якобы по приказу Лушкова.

Тем временем Ульянов положил передо мной ещё один договор.

— По купчей и распискам Власова Прохоров заплатил шесть тысяч рублей тремя долями. А в отчёте, поданном дворянскую опеку, стоит: «продано испорченного короедом леса на санитарную рубку на две тысячи двести рублей». Разница — три тысячи восемьсот.

— Опека приняла? — спросил Михаил Константинович.

— Приняла, потому что ей принесли бумагу с печатью управляющего и объяснение попечителя. Но мы нашли записку старосты Тимофея: «Вывезено купцом Прохоровым триста дубов первого сорта, без гнили». Никакого короеда там не значится. Был строевой дуб, проданный за полную цену и показанный как негодный лес.

Алексей Митрофанович тихо кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Там ещё на обороте черновой ведомости отметка о подводах. Если бы лес был гнилой, столько подвод не понадобилось бы. Точно возили добрый дуб.

— Конный завод… — дав нам время изучить бумаги, Владимир Ильич перешёл к следующему пункту. — В отчёте за девяносто третий показаны павшими от сапа два племенных жеребца и кобыла-матка. Туши якобы зарыты с известью, ветеринарное свидетельство приложено в копии. Подлинника нет. А вот заводская книга выводов. Её я нашёл в конторе при конном дворе. Власов, должно быть, счёл её хозяйственной мелочью или просто не успел добраться. Здесь рукой старого конюшего отмечено: те же три лошади выведены из завода за месяц до мнимого падежа. Один жеребец — ремонтёру драгунского полка, второй — частному заводчику под Мценском, кобыла ушла через посредника в Тулу. А вот черновые расписки на деньги. Всего четыре тысячи двести рублей. Купчие подписаны Власовым по доверенности князя… Ваше имущество, Александра Николаевна, выводилось как падёж и убыток, и деньги, соответственно, уходили мимо кассы.

Михаил Константинович потёр переносицу.

— Дальше будет хуже?

— Разумеется, — впервые за всё время разговора Ульянов позволил себе улыбку, и вышла она какой-то кривой. — Мельница на речке. По отчёту: «требует ремонта, дохода не дала». По факту мельник платил арендную плату два раза в год. Мы нашли его расписки за девяносто второй и девяносто третий: всего девятьсот сорок рублей. В книгах имения этих денег нет. Зато есть расход «на поправку мельничного колеса» — четыреста рублей. Колесо, по словам старосты, не чинили с девяностого года.

— То есть и доход спрятали, и ремонт нарисовали, — прищурилась я.

— Именно. То же самое с амбарами. Списано тысяча двести рублей на новую кровлю и замену сгнивших венцов. В Покровском мы видели эти амбары — кровля старая, один угол просел. Алексей Митрофанович записал показания плотника Артамона: он получил не тысячу двести, а сорок семь рублей за починку двери и настил у порога.

Письмоводитель подтвердил:

— Артамон неграмотный, но крест поставил при двух свидетелях. И староста Тимофей расписался.

Владимир Ильич вынул ещё одну папку.

— А теперь Дворянский земельный банк. Тут князь проявил больше осторожности. Ссуды оформлялись не под заповедную часть Покровского, а под незаповедные луговые участки и оброчные земли. Формально это возможно. Но назначение денег указано ложное: исправление хозяйственных строений, уплата недоимок и расходы на лечение Александры Николаевны.

— Январская и майская ссуды? — спросил Пётр Ильич, подавшись вперёд.

— Да. Эти две уже получены. Всего восемнадцать тысяч. Банк выдал их закладными листами, и вот тут начинается самое любопытное.

Владимир Ильич вынул из папки ещё несколько бумаг и разложил их перед нами.

— В имение эти деньги не поступили. В приходных книгах Покровского нет ни восемнадцати тысяч, ни даже трети этой суммы. На счёте Александры Николаевны в Государственном банке они тоже не показаны. Между тем цели ссуд указаны благочестивые, повторюсь: исправление хозяйственных строений, расходы по лечению подопечной.

Он ткнул карандашом в первый лист.

— Вот требование о выдаче, подписанное князем как попечителем. Вот расписка Власова в получении банковских бумаг. А вот черновая записка Власова самому себе, найденная между ведомостями конного завода: «Закладные листы по январскому и майскому делам переданы господину Селиванову для реализации по распоряжению Его Сиятельства».

— Селиванов?

— Биржевой посредник. Или человек, выдающий себя за такового. Это уже пусть полиция выясняет. Главное — деньги не пошли ни в Покровское, ни на счёт графини. Амбары не чинили, мельницу не исправляли, недоимок не было, а лечение у Штейна не могло стоить восемнадцать тысяч, при всём уважении к аппетитам доктора.

— То есть конечный счёт, где всё это спрятали, нам пока неизвестен, — задумчиво нахмурился Пётр Ильич.

— Пока неизвестен, — подтвердил Ульянов. — Именно поэтому надо спешить. С этими бумагами Завьялов сможет официально истребовать сведения у Дворянского банка, у Селиванова и во всех конторах, через которые проходила реализация закладных листов. Пусть ищут, куда ушли деньги.

— Селиванов не дурак, — мрачно усмехнулся Михаил Константинович. — Покажет, кому отдал выручку. За князя на каторгу идти охотников мало.

— Летом князь завёл ещё одно дело о ссуде, — продолжил Владимир Ильич. — Последние бумаги подписаны в ноябре. Сумма — двадцать пять тысяч. По найденной копии уведомления петербургской конторы Дворянского земельного банка выдача закладных листов назначена на первое февраля.

Пётр Ильич резко встал.

— Действуем немедленно. Михаил Константинович, как новый попечитель, сейчас же поезжайте в Дворянский земельный банк, уведомьте тамошнее начальство, что Горчаков отстранён, и потребуйте приостановить выдачу по всем операциям прежнего попечителя. Алексей Митрофанович, — повернулся он к своему письмоводителю, — направьте копии в дворянскую опеку, Завьялову и прокурору.

— Будет исполнено, — кивнул тот.

— Отличная работа, Владимир Ильич, Алексей Митрофанович, — сказала я, тоже поднимаясь.

Мужчины коротко поклонились.

— Цифры упрямы, Александра Николаевна, и врать они не умеют, — заметил Ульянов.

Вскоре я покинула контору Громова, Ольга следовала за мной. Остановившись на крыльце, вдохнула морозный воздух, задумчиво глядя перед собой. Осталось посетить Вяземского. Если Государственный контроль заставит Министерство путей сообщения назначить новую проверку, Горчакову придётся отбиваться сразу отовсюду.

Дом Государственного контроля на набережной Мойки тянулся вдоль воды строгим фасадом с частыми окнами и выглядел неприветливо. Никакой дворцовой роскоши и колонн ради впечатления, всё строго, по-казённому лаконично.

— Весёлое место, — негромко заметила Ольга Аркадьевна.

— Вполне подходящее такому учреждению, — скупо улыбнулась я, выбираясь из саней. — Надеюсь, князь Вяземский сначала ознакомится с моими бумагами, а уже потом решит, стоит ли отмахиваться от меня как от надоедливой мухи.