Глава 19

Нас провели длинным коридором. Каблуки глухо стучали по натёртым половицам, нарушая царящую здесь тишину. Ни позолоченных купидонов, столь любимых петербургскими гостиными, ни тяжёлых шелков на стенах, всё строго функционально. Пахло сургучом и, как ни странно, свежевымытым полом.

Макар остался внизу, его с нами не пропустили.

Пётр Ильич хотел сопроводить меня, но я мягко отказалась — пора выходить из-за спин своих соратников, становиться самостоятельнее. Впрочем, на эту мою жажду свободы дядя Михаил смотрел скептически. Он всё порывался начать разговор о том, что барышне моего возраста пора бы и замуж, но каждый раз, видя моё сопротивление, уступал и переводил тему.

Князь Константин Валерьянович Вяземский занимал небольшой кабинет с двумя окнами во двор. Обстановка для человека его уровня была… простовата: широкий стол под зелёным сукном, на нём обыкновенный чернильный прибор, шкаф с папками и большие напольные часы в углу.

Вяземский поднялся мне навстречу, ему было около пятидесяти, вытянутое лицо с узкими губами и запавшими глазами, в которых было лишь лёгкое любопытство. Я вежливо ему поклонилась, ровно настолько, насколько требовали приличия.

— Прошу, присаживайтесь, — он указал нам на стулья напротив. — Александра Николаевна, Андрей Львович уверял меня, что ваш визит не станет пустой тратой моего времени. Итак, слушаю вас.

Прежде чем сесть, я со словами:

— Позвольте, — положила пухлую папку ему на стол, затем, сев на краешек стула, продолжила: — Константин Валерьянович, это бумаги по мосту у Смольного.

— Мостом занимается Министерство путей сообщения, — он даже не шевельнулся, чтобы взглянуть на то, что я ему принесла.

— А деньгами, что были потрачены на этот мост, Государственный контроль.

Помолчали, собеседник, ещё сильнее поджав губы, ногтем указательного пальца постучал по столешнице и вдруг кивнул:

— Продолжайте.

И я, выдохнув, начала рассказ о том, что в первоначальный вариант проекта, над которым работал мой отец, внесли значительные правки, отдельно озвучила выводы независимой лаборатории и умозаключения Ратманова и Звонарёва.

Встала, вынула из папки лист с таблицей, составленной мной накануне в тандеме с Ульяновым, ткнула в верхнюю строку:

— Здесь расхождение между утверждённым проектом Николая Александровича и тем, что исполняет подрядчик. Ниже — подмена материала по накладным: на бумаге одно железо, в образцах с площадки другое. Далее… раствор правого устоя не отвечает заявленному составу. И, наконец, тепляки, поставленные с подозрительной поспешностью… Подрядчик, производитель работ и лица, прикрывавшие прежний осмотр, причиняют казне ущерб и прямо сейчас пытаются скрыть это в бумагах.

Вяземский, поглядев на меня ещё несколько секунд, всё же подтянул к себе папку и принялся изучать её содержимое. Я вернулась на своё место и замерла, стараясь даже дышать через раз, чтобы не мешать князю. Оля ободряюще мне улыбнулась.

Глаза статского советника заскользили по строкам, лицо, прежде равнодушное, с каждым мгновением становилось всё заинтересованнее.

— Кто составлял сводку?

— Я, помощник присяжного поверенного Волькенштейна, Владимир Ильич Ульянов и Андрей Львович Ратманов.

— Вы? Ну, допустим, — в голосе послышалось плохо скрытое удивление. — Ульянов? Хм-м, знакомая фамилия, — слегка насупился Вяземский, помолчал. — Итак, Александра Николаевна, вы ведь понимаете, что обвиняете не лавочника в обвесе на фунт муки? Тут будут задеты люди с положением и с фамилиями.

— Потому я и пришла к вам.

Он ничего не ответил, снова склонившись над бумагами. Часы в углу отсчитали десяток ударов маятника, потом ещё десяток… Наконец, князь закрыл папку и отодвинул в угол, подальше от меня.

— Вы утверждаете, что мост опасен? Что после сдачи он прослужит не очень долго и ратуете за честь вашей фамилии, которая в этом случае будет навсегда запятнана.

— Не буду отрицать касательно беспокойства о своей фамилии, — я спокойно выдержала его острый взгляд. — Но, кроме этого, есть кое-что поважнее. Человеческие жизни. Если мост рухнет, погибнут ни в чём не повинные люди, нельзя допустить трагедии.

— А если вы ошиблись? — сложив пальцы домиком, спросил собеседник.

— Тогда признаю ошибку и понесу заслуженное наказание.

— Смелое заявление, — усмехнулся он, снова постучал пальцем по столу и уточнил: — И вы хотите, чтобы Государственный контроль истребовал у конторы подрядчика журналы поставок железа, акты браковки и накладные по спорным партиям? У строительного управления — журналы кладки правого устоя и распоряжения о тепляках? Приостановить строительные работы до поверочного осмотра и назначить инженеров, не связанных с прежней комиссией?

— Именно так, — спокойно отозвалась я, мужчина же, сцепив пальцы в замок, невидящим взором уставился на напольные часы.

Я замерла в тревожном ожидании его решения. Пару минут спустя князь шевельнулся и сказал мне:

— Поглядим, верны ли ваши выкладки, графиня. Ступайте.

— Благодарю, Константин Валерьянович, — поднялась я.

Он тоже встал.

— Передайте Андрею Львовичу, что на днях ему следует быть готовым к вызову. Если всё, что здесь, — князь постучал по моей папке, — подтвердится, лезть под этот тепляк ему придётся самому.

Стоило выйти наружу, как мороз мигом куснул за щёки. Поднялся ветер, небо над Мойкой набрякло серым. Еникеев, ждавший у саней, при нашем появлении мгновенно выпрямился.

— Домой, Александра Николаевна?

— Домой, Макар, — кивнула я и, с трудом оторвав взор от тяжёлых облаков, села в сани. Полозья скрипнули, и мы тронулись.

* * *

Интерлюдия

Тертий Иванович Филиппов принял его не сразу, впрочем, так Государственный контролёр делал всегда, чтобы лишний раз показать посетителю, кто здесь хозяин.

Кабинет был обставлен богаче, чем у Вяземского, но без всякого щегольства: тёмное дерево, образа в углу, на стене литография Козельской Введенской Оптиной пустыни. Сам Филиппов, грузный, с тяжёлыми веками и седой бородой лопатой, сидел над раскрытым делом и не поднял головы, пока чиновник особых поручений не подошёл к столу вплотную.

— Что у вас, Константин Валерьянович?

— Мост у Смольного, ваше высокопревосходительство. Казённый подряд по Министерству путей сообщения.

Тертий Иванович, наконец, оторвал от бумаг свои маленькие, цепкие глаза и посмотрел на князя.

— Министерство путей сообщения — звучит интересно, Константин Валерьянович. Садитесь. Излагайте.

Вяземский положил перед ним папку и сел. Говорил он коротко, без украшений. Филиппов слушал, не перебивая, успевая пробегать глазами принесённые документы.

— Кто считал? — задержался он на таблице.

— Графиня Оболенская, помощник присяжного поверенного и профессор Института гражданских инженеров Ратманов. Цифры сходятся, я проверил лично.

Тертий Иванович кивнул и откинулся в кресле, старое дерево скрипнуло под его тяжестью.

— Говоришь, сама графиня Оболенская?

— Всё верно, ваше высокопревосходительство.

Филиппов помолчал, разглядывая литографию на стене так, будто спрашивал у неё совета. Вяземский не торопил.

— Хорошо, — отмер Филиппов, нажал кнопку звонка, и в дверях практически мгновенно возник молодой чиновник. — Гаврила Степанович, запишите: срочное требование в строительное управление по мосту у Смольного. Пусть пришлют нам журналы поставок, акты браковки, кладочные журналы правого устоя, распоряжения о тепляках, сметные изменения и переписку с подрядчиком. Срок представления — немедленно. Пусть Министерство путей сообщения объяснит, куда ушли отпущенные деньги. Поверочный осмотр проведём особо, и людей туда поставим таких, с которыми подрядчику торговаться бесполезно.

— А затягивать не станут? — приподнял брови князь.

— Со мной не станут, — прозвучало без хвастовства, просто как факт.

Вяземский поднялся, считая разговор законченным, коротко поклонился. Он уже взялся за ручку двери, когда его остановил голос контролёра:

— И вот что, Константин Валерьянович. Дело это денежное, а где казённые деньги там, — он многозначительно хмыкнул, — и Сергей Юльевич.

Вяземский тут же обернулся.

Витте.

Сам Тертий Иванович Витте не жаловал: Министерство финансов было для Государственного контроля вечной мишенью. Но мост у Смольного шёл по бывшему ведомству Витте, и, если мост окажется не просто инженерной ошибкой, а способом выкачать из казны лишние тысячи, министр финансов должен узнать об этом одним из первых.

— Я полагал известить его частным порядком, — осторожно заметил Вяземский. — Вы ведь знаете, я когда-то служил при Сергее Юльевиче.

— Знаю, — Филиппов снова склонился над документами, давая понять, что аудиенция окончена. — Оттого и говорю. По службе я поведу дело, как мне положено. А что вы шепнёте старому начальнику в обход меня — про то я знать не желаю и мешать не стану. Надеюсь, мы друг друга поняли, а теперь ступайте.

Вяземский вышел в холодный коридор и не сразу заметил, что улыбается. Старый лис всё рассчитал наперёд: официальный ход — себе, неофициальный — отдал ему.

Князь спустился во двор, к ожидавшим саням. Ветер выл в печных трубах, обещая сильную метель, но непогода не могла сбить его приподнятое настроение, которое возникло впервые за долгое время. Он не чувствовал привычной служебной скуки, его охватил полузабытый азарт охоты.

* * *

Трактир в Дегтярном переулке прозывался «У Савельича», хотя самого Савельича там не было уже давно. Низкая дверь, закопчённый потолок, кислый дух капусты и дешёвого табака. В зале было пусто, только за стойкой сонный половой протирал один и тот же стакан.

Семён Илларионович Зуев вошёл в жарко натопленное помещение, скользнул взглядом по залу и сразу нашёл того, ради кого пришёл. Стянув шапку, подошёл к Андрею Алексеевичу Горчакову, сидевшему в дальнем углу, спиной к стене. Перед ним стояла початая бутылка и нетронутые закуски. Выглядел молодой князь скверно: лицо осунулось, под глазами залегли тени, губы высохли почти добела. Серебряный портсигар подрагивал в пальцах.

Ещё месяц назад Андрей выглядел куда увереннее, сейчас же новые долги висели на нём пудовыми гирями, которые вот-вот и сломают шею.

— Ваше сиятельство, — Зуев устроился напротив.

— Брось. — Андрей дёрнул щекой. — Здесь не гостиная. Что у отца?

Зуев задумался, будто выбирая, с чего начать. На самом деле ему просто хотелось насладиться видом опустившегося молодого князя.

— Плохо у него, Андрей Алексеевич, — поспешил ответить он, заметив, как начал раздражаться собеседник.

— Говори толком.

— Софью Аркадьевну отправил прочь. За ней уже послан мой человек, всё, что при ней будет изъято и возвращено вам.

Андрей оскалился, в глазах полыхнула такая ненависть, что Семёну на секунду стало сильно не по себе.

— Ты сказал, чтобы убили её? Отец бросил меня, предал. Пусть потеряет всё и свою драгоценную Софью.

— Сказал, сделают, как вы велели, — склонил голову Зуев.

— Дальше.

— Сам князь ждёт некую сумму, какую именно и откуда выяснить не удалось. Ведаю ещё, что после он планирует пересечь границу по льду залива.

— Ах вот как! Старый лис решил улизнуть, а меня, своего наследника, скормить кредиторам. Меня. После всего, что я для него сделал, — молодой князь задышал часто, с тихим свистом выпуская воздух через плотно стиснутые зубы. С огромным усилием подавив ярость, полыхнувшую в груди, вдруг улыбнулся: — Отец повинен в моих бедах, как его жена и… И эта проклятая Оболенская! Сдохни она у Штейна, как ей и полагалось, ничего бы не было. Мачеху с её выродком я бы со временем извёл, а потом и дорогого родителя, — он опрокинул стопку, не поморщившись. — Что тебе приказали сделать? — требовательно посмотрел на Зуева.

Тот коротко ответил, и Андрей, задумавшись ненадолго, фыркнул:

— Велел калечить? Это же смешно! Пока Оболенская жива, не будет покоя Горчаковым. А раз я вскоре стану главой рода, то… убей всех и Сашу тоже.

— Всех не выйдет.

— Почему? — тут же нахмурился князь.

— Алексей Дмитриевич выдал деньги, но ровно на то, чтобы учинить нападения со сломанными конечностями, — терпеливо пояснил Зуев. — На них можно заказать убийства, но только двоих и то, если нанять совсем отчаявшихся, с самого дна. Лихой человек тоже жить хочет, за пятнадцать рублей под петлю не пойдёт.

— Тогда убейте двоих. Я добавлю недостающую сумму, чтобы ты подобрал толковых ребят.

Семён молча ждал, пока назовут имена.

— Ратманова и Александру, — выбрал жертв Андрей. — И ещё письмо…

— Какое письмо?

Молодой князь сунул руку во внутренний карман и достал сложенный лист бумаги.

— Подкинь в какую-нибудь газету, чтобы скандал разразился на всю столицу и долетел аж до Сибири. Можешь полюбопытствовать.

Зуев развернул и быстро прочитал.

«Дмитрий, медлить более нельзя. Ратманова, Громовых и девку Оболенскую убрать до поверочной ревизии. Остальные деньги получишь по исполнении. Следы вести от прежнего распоряжения. А. Г.»

— Почерк отца я могу подделать с завязанными глазами, — шепнул Андрей, горделиво расправив плечи. — Там упомянуты Громовы, но, будем считать, их устранить просто не успели.

В печи вдруг громко треснуло полено, половой всхрапнул, окончательно сдавшись чарам сна.

— Сделаешь всё чисто, и я отпущу тебя на все четыре стороны. И письма твои верну, сожжёшь их и заживёшь спокойно, — добавил Горчаков-младший, по-дружески похлопав Семёна по плечу.

* * *

Вторые сутки Петербург жил под снегом: то стихало, то снова мело. Вот и сегодня к вечеру метель опять набрала силу. С Невы бил, не желая успокаиваться, яростный ветер, утробно гудя в переулках, кружа белую муть вокруг фонарей.

Закрытый экипаж на полозьях отъехал от дома баронессы позже, чем Ольга рассчитывала.

Приглашение Софьи Карловны фон Розен, вдовы действительного статского советника, дамы благотворительной и жутко словоохотливой, проигнорировать было никак нельзя, — баронесса слыла заядлой сплетницей, и ей нужно было показать, что Александра в своём уме.

Ольга Аркадьевна, устроившись внутри холодных саней, подтянула лисий воротник повыше, стараясь согреться.

На козлах сидел кучер Егор, рядом с ним Василий. На запятках ехал Артём и крепкий молчаливый Федот; Степан держался верхом поодаль. Все охранники были настороже: метель прятала их от чужих глаз, но и они не видели врагов.

— Доедем, — пробормотал Артём, под нос. — Главное — добраться до моста без остановки, а дальше не страшно.

Но его желанию не суждено было сбыться: у поворота к Новой Голландии, дорогу им перегородили ломовые дровни. Стояли поперёк проезда, часть дров скатилась в снег, лошадь под рваной попоной понуро опустила голову.

Егор натянул вожжи.

— Тпру! Эй! — крикнул он в белую круговерть. — Дровни убери! Дорогу заступил!

Вместо ответа ветер швырнул ему в лицо пригоршню снега.

Артём спрыгнул первым.

— Сидите, — бросил он остальным.

Ольга отвела занавеску в сторону. Снаружи почти ничего не разобрать: белые полосы, тёмная громада дровней, мельтешащие тени.

Егор, чертыхаясь, тоже слез с козел и пошёл за Артёмом. Сделал три шага и тут из-за воза метнулся человек, ударив его чем-то тяжёлым по голове. Кучер охнул, нелепо взмахнул руками и рухнул в снег.

— Назад! — заорал Артём.

Из снежного вихря к саням Оболенской рванули люди в нахлобученных почти по самые глаза шапках, с дубьём и ножами. Не пьяная шпана: двигались молча и знали, куда бить.

Ближайший бросился на Артёма, но он успел выхватить револьвер и выстрелить в нападавшего. Вспышка на миг разорвала тьму. Тать отшатнулся, покачнулся и, как подкошенный, рухнул в снег. Артём, недолго думая, выстрелил ещё раз, потом ещё, пока барабан не щёлкнул вхолостую.

Федот спрыгнул с запяток, повалив сразу двоих. Одному с ходу разбил кулаком нос, другого отшвырнул на дровни, но третья тень скользнула сбоку, и нож блеснул низко, у самого бедра, оставив глубокую рану. Федот зарычал и сгрёб нападавшего за ворот, повалившись с ним в снег.

Степан добрался до дверцы.

— Барышня, вниз! На пол!

Ольга, холодея внутри, хотела послушаться, но тут за окном увидела, как из снежной круговерти вынырнули сани. Чёрные морды лошадей, их вытянутые шеи. Кучер чужого экипажа не пытался свернуть. Он гнал прямо на неё…

— Бегите! — успел крикнуть ей охранник, но Оля уже ничего не успевала…

Удар пришёлся сбоку.

Карету швырнуло так, что женщину сорвало с сиденья и бросило на противоположную стенку. Сани скрежетнули полозьями, дерево жалобно затрещало. Лошади захрапели, забились в постромках. Перед глазами вспыхнуло белым, голову прострелило острой болью. Воздух выбило из лёгких разом, в груди что-то хрустнуло, Ольга открыла рот, но не смогла ни вдохнуть, ни закричать.

Мир вокруг мгновенно превратился в ад из криков снаружи и ужасающей боли внутри её тела.

Ольга лежала на полу экипажа, судорожно пытаясь втянуть в себя хоть каплю воздуха. Рёбра справа дико ныли, мир вокруг подёрнулся тёмной рябью. Каждое движение приносило нестерпимую муку, против воли из глаз покатились слёзы.

Тут дверца распахнулась.

В проём ворвался колючий снег, и страшная тень нависла над женщиной.

Чёрное дуло револьвера смотрело точно на неё…