Глава 20

За окнами выло. Метель к ночи разгулялась вовсе: ветер бил в стёкла снежной крупой, гудел в печных трубах, стремясь сорвать ставни с креплений.

В то время как непогода ярилась за толстыми стенами моего дома, в гостиной горел камин, поленья потрескивали, огонь танцевал по берёзовой коре. Пахло воском и яблочным пирогом, который Прасковья испекла к чаю. Но мне от этого тепла посреди воющего города делалось не уютно, а совестно.

Дядя Михаил, посетовав на годы и ноющие кости, ушёл спать сразу после ужина, прислуга разошлась, и я устроилась у огня с романом. Спать не могла, как и сосредоточиться над чертежами будущей лечебницы.

Я перевернула страницу, поймав себя на мысли, что не понимаю ни слова.

Ольга с охраной уехала к баронессе на ужин и давно должна была вернуться.

Метель, говорила я себе. Фон Розен словоохотлива, ужин плавно перетёк на посиделки с картами. К тому же в такую погоду никто не гонит лошадей.

Тут ветер наддал так, что дрогнули стёкла в рамах, и я против воли дёрнулась. Решительно захлопнув книгу, отложила на столик. Сквозь вой вдруг пробилось что-то ещё… Быстро подошла к окну: в белой круговерти у ворот метались конные тени с седоками. Ближайший ко мне всадник прижимал к себе что-то тёмное, наклонившись над ним всем корпусом, будто защищая от пронизывающего холода.

Стукнула калитка, во дворе закричали, но я не стала вслушиваться, я уже бежала прочь из гостиной. Внизу хлопнула входная дверь, по лестнице загрохотали шаги, дверь в квартиру распахнулась от удара, и в дом вместе с людьми ворвался холод.

Я замерла, ощущая, как леденею внутри, как члены перестают слушаться.

Через порог тяжело перешагнул Василий, бережно неся Ольгу на руках. Её голова безвольно запрокинулась через его локоть, шапка потерялась, тёмные волосы рассыпались и качались в такт шагам. Шуба на Оле была наполовину расстёгнута, и я увидела, как на светлом платье по всему левому боку чернеет кровь.

Следом за ними показался Степан с висящим на нём Артёмом, который, с трудом перебирая ногами, смотрел перед собой блуждающим взглядом. По его лицу из рассечённой брови ползла кровь.

— В столовую. Быстро! — хрипло, едва совладав с голосом, распорядилась я. — Мотя! Кипяток, чистые полотенца и как можно больше света! Макар!

Еникеев уже стоял рядом. Я сжала руки в кулаки и отчеканила:

— В Еленинский институт, угол Кирочной и Знаменской. Привезёшь Николая Васильевича Склифосовского. Скажешь: огнестрельная рана в грудь, женщина при смерти. Откажется, предлагай любые деньги. Если и так упрётся, тащи силой. Гони!

Макар исчез, едва я договорила.

До Еленинского было рукой подать — по Кирочной до Литейного десять минут даже в метель.

«Лишь бы профессор оказался на месте», — мысленно добавила я.

Ольгу уложили на стол, прежде сняв верхнюю одежду. Я разрезала ножницами платье и увидела маленькую рану под левой ключицей, из неё толчками шла кровь. Я плотно прижала сложенное полотенце и держала, пока Мотя, тихо шепча молитвы, подкладывала под Ольгу клеёнку.

— Дышит? — полными ужаса глазами спросила няня.

— Да, — кивнула я, глядя, как грудь раненой едва заметно поднимается.

Артёма привели сюда же, усадили на стул. Мотя, закончив помогать мне, кинулась к нему, парню порезали плечо и крепко приложили по голове.

— Докладывай. — В дверях появился дядя Михаил. Поверх ночной сорочки он успел накинуть сюртук, волосы торчали в беспорядке надо лбом.

Степан, замерший у окна, вытянулся:

— Дозволь доложить, ваше сиятельство. Ольгу Аркадьевну стрелили в грудь. Подошёл один к дверце, я в него попал, но он успел выпалить. Свои его под руки увели. Егор убит, его первым свалили, череп проломлен. Федот тоже там остался. Тела у поворота к Новой Голландии, при разбитых санях. Нападавших было душ восемь, ушли в метель, побитых своих унесли. Засада была, ваше сиятельство: дровни поперёк, и сани ихние с разгона ударили нам в бок. Ждали нас.

— Рассмотрел, кто стрелял?

— Никак нет. Снег в глаза, да и темень. Видел только, что росту среднего, без шапки был. Боле ничего.

Михаил Константинович помолчал. Желваки ходили под щетиной.

— Понял тебя. Прокофий, — обернулся к своему помощнику, — седлай коней. Степан, собирайся, покажешь место. Заберём Егора с Федотом, негоже им под снегом лежать. Василий, скачи к полиции, вызови их туда же.

Он повернулся ко мне, и командный голос немного смягчился:

— Сашенька, не жди нас, вернёмся поздно.

Я кивнула. Полотно под моей ладонью промокло насквозь, Мотя подала свежее. Под пальцами, на Ольгиной шее, едва прощупывался пульс, частый и слабый.

Вскоре внизу заскрипели ворота, простучали копыта, и двор затих.

* * *

Склифосовский приехал через двадцать минут. Быстро вошёл, на ходу сбросил шубу Макару на руки. Врач был плотного сложения, с короткой седой бородой, с красным от мороза лицом. Он удивлённо посмотрел на лежащую на столе Ольгу, на множество зажжённых ламп вокруг неё, затем перевёл глаза на меня.

— Вы распорядились? — и, не дожидаясь ответа, добавил: — Весьма предусмотрительно.

Доктор подошёл ближе, и изумление проступило отчётливее:

— Вы правильно давите на рану, кто-то научил? — спросил он, ещё раз задумчиво на меня покосившись, и, не став ждать ответа, обернулся к Моте: — Несите свежий кипяток, ещё один таз. Всё остальное у нас с собой.

Дальше всё завертелось с невообразимой скоростью. Вместе с хирургом прибыл и его фельдшер, Илья. Моте вручили лампу и приказали держать так, чтобы свет падал точно на рану. Меня никто не гнал — Николай Васильевич лишь велел мне не загораживать свет.

Илья положил все инструменты в плоский эмалированный лоток и залил карболовым раствором. Склифосовский снял сюртук, закатал рукава сорочки до локтей и долго, минуты три, мыл руки над тазом: сперва щёткой с мылом, докрасна, потом окунул по запястья в раствор сулемы. Фельдшер полил ему на ладони из склянки, и хирург больше ни к чему, кроме раны и инструментов, не прикасался.

— Хлороформ, — сказал он, не оборачиваясь.

Фельдшер наложил на лицо Ольги проволочную маску, обтянутую марлей, и стал капать на марлю из тёмной склянки, считая вполголоса. По комнате пополз сладковатый тяжёлый запах. Ольга слабо шевельнулась, пробормотала что-то и обмякла. Илья оттянул ей веко, посмотрел на зрачок, пощупал пульс на запястье и удовлетворённо кивнул.

Склифосовский обмыл кожу вокруг раны карболкой и взял из лотка зонд, тонкий серебристый щуп с шишечкой на конце. Осторожно, по полвершка, ввёл его в рану. Я задержала дыхание, во все глаза следя за его уверенными, отточенными действиями. Я видела, как зонд уходит вглубь, под ключицу, и почувствовала, как у меня самой что-то сжимается под рёбрами в том же месте.

— Вот она, — сказал хирург. — Неглубоко сидит, у самого ребра. Скользнула по кости и легла в мышце. Нож.

Фельдшер вложил ему в руку скальпель. Разрез Николай Васильевич сделал короткий, одним движением расширив пулевой ход; кровь он промокал тампонами корпии, которые Илья подавал и принимал щипцами, не касаясь руками. Скальпель вернулся в лоток, и хирург взял корнцанг — длинные щипцы с узкими загнутыми губками; ввёл их в разрез, примерился, что-то ухватил и потянул плавно на себя.

Пуля звякнула о дно таза. Маленькая, сплющенная с одного бока.

— Сохраните, — велел Склифосовский. — Следователь спросит.

Далее корнцанг ещё дважды нырнул в рану и вынес оттуда обрывок сукна и комок свалявшегося ворса.

— Шуба втянулась за пулей. Оставь я это внутри, и через пару дней был бы у вас антонов огонь, и никакая хирургия бы не помогла, — сказал он вслух, при этом не отвлекаясь от работы ни на миг.

Рану промыл из стеклянного шприца слабым раствором карболки, вложил в нижний угол разреза дренаж и зашил кожу шёлком в несколько стежков, оставив трубку торчать. Сверху легла повязка: слой марли, пропитанной всё тем же раствором карболки, слой корпии, бинт через плечо и грудь. Фельдшер тем временем убрал маску с лица пациентки и сидел при ней, держа пальцы на запястье.

Мотя опустила лампу. А я только тут поняла, что всё это время не шевелилась, намертво вцепившись в спинку стула пальцами.

— Барышне вашей повезло трижды, — повернулся ко мне доктор. — Раз — револьвер дрянной, бой слабый. Два — стреляли сверху вниз и вкось, пуля скользнула по ребру и ушла в мякоть. На вершок ниже и правее — и вы бы посылали не за мной, а за священником. Сердце рядом, как и аорта. И третье, вы давили на рану, не дав ей истечь кровью. Вы умница.

Врач принялся снова мыть руки.

— Жар будет непременно. Давайте ей вот эту микстуру, — и, вытерев руки чистым полотенцем, вынул из своего саквояжа тёмный пузырёк.

Больную перенесли в её комнату, осторожно уложили на кровать. Затем Николай Васильевич осмотрел Артёма, зашил рваную рану на голове и плече.

Закончив со всеми, засобирался. Я проводила хирурга до передней и там, у дверей, спросила, сколько должна. Он назвал сумму и, забирая у Макара шубу, вдруг задержался:

— Если жар у барышни спадёт, но ей при этом станет хуже, тогда шлите за мной в любой час.

Я, поблагодарив его от всего сердца, пообещала так и поступить. Вернувшись к Ольге, увидела Мотю, сидевшую на стуле рядом с кроватью. Няня подняла на меня полные беспокойства глаза.

— Сашенька, да как же такое можно было сотворить? Бедная девочка, — она потянулась к Оле и погладила её по тонкой руке. — Ироды…

— Няня, иди спать, я сама посижу с ней, — вздохнула я, чувствуя, как задрожали ноги — начался откат.

— Нет уж, это ты иди, на тебе лица нет, — тут же возразила Мотя.

— Это моя вина, — не слыша её, глядя в белое лицо Ольги, выдохнула я.

— Тут нет твоей вины, грех на тех, кто замыслил и сотворил подобное, — вскинулась няня. — Давай, ступай к себе, приляг, а я послежу тут. Ежели чего, сразу за тобой приду.

Отрицательно покачав головой, прошла к креслу у камина и села. Я никуда отсюда не уйду. Мотя, видя упрямое выражение на моём лице, лишь печально вздохнула, но промолчала.

* * *

Громов приехал в шестом часу утра. Я оставила всё ещё спящую Ольгу на Мотю и прошла с ним в кабинет. Лицо поверенного было мрачнее тучи.

— На Ратманова тоже напали, — начал он, не садясь, — вчера, у его дома на Сергиевской. Двое ждали в подворотне. Спасло то, что ваш человек шёл за ним от самого института. Андрей Львович ранен ножом в плечо, крови потерял много, но рана не смертельная. Он, кстати, переживал больше за бумаги в портфеле, нежели о своём здоровье, значит, жить будет, — криво усмехнулся Пётр, всё же присаживаясь напротив меня.

Я молчала, переваривая услышанное.

— Не вините себя, Александра Николаевна.

Я покачала головой и спросила:

— Нападавших схватили?

— Один сбежал, у второго царапина, связанный лежит у Ратманова в запертой комнате.

Я смотрела на Громова и чувствовала внутри себя пустоту, а в ней шевельнулось нечто тёмное, голодное.

— Пристава уже вызвали?

— Нет, сразу после вас собирался в участок.

— Его надо допросить, Пётр Ильич, — тихо попросила я, — до пристава. Мне нужны имена. Кто нанял, что обещал… — я сжала руки в кулаки.

— Так нельзя, Саша, — тихо отозвался мужчина. Мы долгую минуту смотрели в глаза друг другу, и Пётр сдался. — Пусть будет по-вашему.

— Макар! — позвала я, и телохранитель мигом шагнул в кабинет. — Допроси пленника. Как ты вытащишь из него эти сведения, меня не волнует.

— Будет сделано, Александра Николаевна, — кивнул Еникеев.

— А затем… Затем достань мне этого Зуева. Уверена, без него тут не обошлось.

* * *

Интерлюдия

Купе качало мягко, как люльку. Софья Аркадьевна задула свечу, оставив гореть ночник, затем снова откинулась на бархатном диване, прежде подложив под поясницу дорожную подушку. Ребёнок толкался — последние дни он толкался беспрестанно, словно тоже торопился прочь из этого города, из этой страны.

За окном тянулась чернота, изредка прошитая огоньком будки путевого обходчика. До Динабурга оставалась ночь, до границы целая вечность. Софья положила ладонь на живот и стала считать: доехать до Вержболова — раз, пересесть в прусский вагон — два, Берлин — три, а там Ницца, море, дом из белоснежного камня, о котором говорил Алексей.

Служанка Маша ушла за кипятком в служебное отделение и что-то долго не возвращалась.

Дверь купе поехала в сторону, и Софья, не оборачиваясь, сказала:

— Поставь на столик. И спроси у кондуктора, скоро ли станция…

Ответа не было, и она повернула голову. В дверях стоял невысокий мужчина в потёртом полушубке. Лицо, густо заросшее бородой, рассмотреть детальнее она не успела, потому что увидела его руки, испачканные в крови, в правой он держал страшный нож, тоже в крови.

— Маша! — хотела крикнуть она, но голос подвёл, а незнакомец, более не медля, бросился на неё.

Софья почувствовала боль сразу, она раскалённой лавой опалила её грудь. Женщина сипло вскрикнула и осела на подушки, раскрыв рот, не в силах вздохнуть. Руки сами собой обхватили живот в оберегающем жесте.

Колёса застучали реже. Поезд замедлил ход, за окном поплыли первые станционные огни.

Убийца оглянулся на окно и заторопился. Он уже не смотрел на свою жертву. Сдёрнул с багажной полки саквояж, за ним второй и быстро вышел, оставив дверь открытой, из коридора потянуло холодом и угольным дымом.

Мысли Софьи путались… Надо крикнуть, вяло подумалось ей, позвать на помощь. Она набрала воздуху, но вместо крика вышел сип, и на губах стало солоно.

Вагон дёрнулся и застыл, и вместе с этим её сознание поглотила тьма.

* * *

Макар провозился с пленником два часа в дворницкой при доме Ратманова. Имени нанимателя тот не слыхал, за работу ему пообещали тридцать рублей. Когда Макар надавил всерьёз, парень заскулил и выложил последнее, что у него было — описание того, кто их рядил.

— Немолодой, плешивый, — частил пленник, размазывая по щекам кровь с соплями, — в плечах не широк, а чуется — кость крепкая. Лицо порченое, через всю щёку, во-от так, до губы, рубец белый. Глаз не отвесть, ей-богу.

Макар, не спеша, встал. Вытерев руки о мешковину, кивнул дворнику на скрученного парня:

— Зови пристава, — и вышел наружу.

К утру метель улеглась, снег во дворе лежал нетронутый, белый, и тихо было, будто ночью ничего и не стряслось. На горизонте занималась ало-лиловая заря.

Ваську он нашёл у Кузнечного, в чайной, где пацанва грелась за полушку до открытия рынков. Мальчишка спал сидя, носом в воротник. Макар тронул его за плечо, и тот тут же открыл глаза.

— Дело, — сказал Еникеев и сел рядом. — Человека ищу. Немолодой, плешивый. Через щёку до самой губы белый шрам тянется. Отыщите его, но сами не лезьте. Высмотрели и бегом ко мне, на том всё.

— Сделаем. — Васька поскрёб в затылке. — А по деньгам, дядь Макар?

— Найдёшь верно, не обижу, — едва заметно усмехнулся мужчина.

Мальчишка свистнул, и чайная опустела. Этой мелюзге Макар цену знал. Их с десяток, шныряют везде, под прилавком, под забором, никто на них и не глянет лишний раз. Где сыщик неделю ходит да дичь пугает, там Васькины принесут к вечеру.

А вот Зуева он искал сам. И не нашёл, тот будто сквозь землю провалился.

По меченому весть пришла на третий день. Кликали его Витькой Резаным. Сидел за Московской заставой, в трактире без вывески. Туда Еникеев и пошёл затемно, один.

* * *

В трактире было людно и чадно. Под низким потолком «плавал» табачный дым, пахло сивухой, пережаренным мясом и кислыми щами. Еникеев шагнул через порог, прикрыл за собой дверь и, не двигаясь, внимательно обвёл зал глазами.

Витьку он приметил почти сразу. Тот сидел у стены, лицом к входу, и, видно, по входу же и сторожился, потому что вскинулся в тот самый миг, как Макар на нём задержался. Их взгляды встретились, и Резаному хватило.

— Заваливай его! — гаркнул он, опрокидывая лавку, и метнулся к низкой двери за стойкой, что вела на кухню. Одна рука у него была перевязана и он крепко прижимал её к телу.

От соседних столов к Макару качнулись трое.

Еникеев выхватил револьвер и повёл стволом по ним, целясь во всех разом.

— Сидеть, — негромко приказал он, и мужики застыли, как были: кто-то с привставшим задом над лавкой, кто-то с рукой за пазухой. В трактире сделалось так тихо, что было слышно сопение уснувшего пьяного мужика в дальнем углу.

Не опуская револьвера, Макар прошёл боком вдоль стойки к кухонной двери и толкнул её плечом. В небольшом душном помещении покатилось с дребезгом опрокинутое ведро, метнулась тень — Резаный через чёрный ход вылетел на задний двор.

Еникеев бросился за ним, оказавшись снаружи, замер, нашёл глазами цель, вскинул револьвер.

Клубок пара вырвался из его рта, а следом грохнул выстрел.