Глава 21

Интерлюдия

Резаный с воплем кувыркнулся в снег. Макар попал в правое бедро. Беглец пополз было к забору, загребая руками снег, но Еникеев мгновенно настиг его, наступил между лопаток и вдавил лицом в сугроб.

— Лежи тихо, Витя, — негромко приказал он, выкручивая раненому здоровую руку за спину. — Набегался.

Резаный хрипел и матерился. Кровь из бедра расплывалась тёмным пятном, и Макар, не разжимая хватки, перетянул ему ногу его же кушаком. Потом рывком поднял пленника, доволок до забора и усадил спиной к доскам так, чтобы самому видеть и двор, и чёрный ход, и узкую щель между сараями.

— А теперь давай по порядку…

— Чего тебе надо?

Макар надавил на рану. Витька взвыл, запрокинул голову и затрясся всем телом.

— Говори, кто рядил напасть на графиню?

Пленник, понимая, что вывернуться не выйдет, зачастил, выкладывая всё, как на духу.

Людей рядил Обмороженный. Заказ был на двоих: инженера Ратманова и графиню Оболенскую.

— Девку в карете я стрелил, — выдавил Резаный. — Сунулся к дверце, а тут охранник еёшний… успел, гад. В плечо мне влепил. Но я тоже не промазал, в графиню ту попал. Померла, значит, раз ты тут? — он попытался усмехнуться окровавленными губами, но охнул от прострелившей бедро боли — Макар надавил сильнее.

— Кто над Обмороженным?

— Не ведаю! Вот те крест, не ведаю! — Витька дёрнулся, но его держали крепко. — Он один со мной говорил… Деньги он дал, место назвал, людей велел брать таких, чтоб потом их самих не жалко было!

— Где можно найти этого Обмороженного?

— Не знаю… Не знаю я! Он сам приходил, когда надо…

Макар смотрел на него ещё несколько секунд. Потом, недолго думая, ударил пленника кулаком по виску. Резаный хрипнул и обмяк, завалившись набок.

Еникеев выпрямился, сунул револьвер за пояс.

Витьку ждала Шпалерная.

* * *

Глафиру разбудили под утро.

Она охнула от страха, не сразу поняв, кто стоит у её кровати: в комнате было темно, только в окно падал жёлтый свет уличного фонаря.

— Тихо! Одевайся, — узнала она голос Макара. — Александра Николаевна ждёт.

У Глафиры похолодели руки.

— Сейчас?

Мужчина не ответил, тихо покинув дом.

Как он смог войти в её жилище? Девушка не желала знать, её всегда пугал этот молчаливый смуглолицый человек.

Глафира одевалась дрожащими руками. Завязки никак не слушались, крючок на вороте дважды выскользнул из пальцев. Накинув тулуп и повязав платок, она вышла во двор. Макар усадил её верхом на коня, сам сел сзади.

— Держись.

Скачка ночью надолго запомнилась девушке, уже начавшей понимать, что её выдернули из тёплой постели в такую рань не просто так.

Вскоре они добрались до Литейной. Александра Николаевна ждала их в своём кабинете. Графиня сидела за письменным столом, закутавшись в шаль. Лицо у неё было бледное, под глазами залегли тени.

— Подойди, Глаша, — тихо позвала она.

Девушка сделала шаг и остановилась. Еникеев встал у двери, вынул нож и начал поигрывать им, сталь хищно мерцала, отражая свет лампы.

— Ваше с-сиятельство…

— Не надо, — перебила графиня. — Сейчас не время для притворства.

Глафира вскинула глаза и тут же опустила.

— Я не понимаю…

— Всё ты прекрасно понимаешь, — спокойно возразила Александра. — Я знаю о твоей связи с Зуевым.

Глафира почувствовала, как сердце провалилось куда-то вниз, в живот. Комната качнулась.

— С-с каким… с каким З-зуевым?

— За тобой следили.

— Следили?

— Я знаю достаточно, чтобы обвинить тебя в пособничестве. Именно через тебя собирали сведения, чтобы организовать убийства.

— Нет… — служанка попятилась. — Ваше сиятельство, я не хотела… Мне просто нужны были деньги. М-меня… посадят?

— Да.

— Смилуйтесь! Ваше сиятельство, смилуйтесь! — она рухнула на колени. — Я всё скажу! Всё! Семён Илларионович сам ко мне подошёл. Сказал, что вы безумная, что за вами смотреть надо, что вы князя Горчакова погубите, а там жена его на сносях…

— Встань, — жёстко велела графиня.

Глафира с трудом, покачиваясь, поднялась. Слёзы текли по её лицу, ворот платья душил, воздуха не хватало.

— Ты хочешь остаться на свободе?

Глаша отчаянно закивала.

— Тогда сделаешь ровно то, что я скажу.

— Сделаю, — прошептала Глафира. — Всё сделаю.

— Сегодня же передашь туда, куда докладывала прежде: графиню Оболенскую привезли ночью с раной в груди. Хирурга звали, но поздно. К утру она умерла.

Еникеев подошёл ближе. Служанка невольно отступила, напуганная угрожающей тьмой в его глазах.

— Передашь так, чтобы поверили. Поняла? — тихо бросил он, заглядывая в её полное ужаса лицо.

— Д-да.

— Повтори.

— Графиню привезли ночью… с раной в груди. Хирурга звали, но поздно. К утру она умерла.

— Если хоть одно лишнее слово, если ты хоть как-то попытаешься предупредить Зуева, Я сам… отведу тебя в часть.

— Не скажу! — Глафира снова всхлипнула. — Господом клянусь, не скажу лишнего…

* * *

В кабинете судебного следователя было натоплено и тесно от бумаг. Громов сидел напротив стола Завьялова.

— Имени князя ни тот, ни другой не называют, — проговорил Павел Матвеевич. — Но письмо, что мне принёс Михаил Шишков, журналист «Нового времени», прямо указывает на князя Горчакова. В записке значитесь и вы, Пётр Ильич, да, видно, до вас добраться либо не успели, либо что-то им помешало.

— Этого довольно для привода? — нахмурился поверенный.

— Для привода — да, — следователь придвинул к себе лист, обмакнул перо. — Покушение на убийство, господин Громов, дело публичное. Сегодня же возьму у прокурора постановление и поеду на Фонтанный.

Громов помолчал, потом сказал, понизив голос:

— Прежде, Павел Матвеевич, об одном попрошу. Сейчас у вас по бумагам минувшей ночью у Новой Голландии ранили Ольгу Лужину. В протоколах пишите как есть. Но наружу пусть выйдет другое: у Новой Голландии смертельно ранена графиня Оболенская и к утру скончалась.

— Зачем вам это? — Завьялов поднял на него полные недоумения глаза.

— Те, кто всё это затеял и организовал, должны верить, что добились своего. Покуда они уверены, что графиня мертва, она сама будет в безопасности, а наши руки развязаны. Узнают, что жива, начнут сызнова, и в другой раз могут не промахнуться.

Следователь откинулся на спинку, побарабанил пальцами по столешнице.

— В деле лжи не будет, — произнёс он медленно. — Хорошо, но имейте в виду, что прокурору я всё скажу как есть. Попрошу его молчать всего два дня, больше никак не выйдет.

— Спасибо, этого будет достаточно, — благодарно кивнул Громов. — А мы постараемся отыскать этого Обмороженного и остальных, вероятно, тут замешан не только Горчаков.

— Договорились. — Завьялов поднялся. — Поедете со мной на Фонтанный?

— Да, — Пётр тоже встал. — Хочу видеть лицо князя, когда он узнает, к чему привели его дела…

Особняк на Фонтанке встретил их тишиной.

Завьялов поднялся на крыльцо первым, Громов за ним, следом двое городовых. На стук долго никто не шёл. Наконец, загремел отодвигаемый засов, и в приоткрывшуюся дверь выглянула заспанная служанка. При виде мундиров она молча отступила, давая дорогу.

Князь ждал их в своём кабинете. Алексей Дмитриевич был в халате поверх сорочки, но гладко выбрит, и на лице ни следа сна. Он скользнул взглядом по следователю, чуть дольше задержал его на Громове и обронил бесцветно:

— Господа, поздний час для визитов.

— Завьялов, судебный следователь. У меня постановление о вашем приводе, ваше сиятельство. Убийство и покушение на убийство.

Горчаков брезгливо принял лист, пробежал глазами текст и вернул, не дрогнув.

— Вздор. Подобных распоряжений я не отдавал. — Он взял со стола серебряный портсигар, открыл, выбрал папиросу. — Завтра ваше постановление полетит в урну.

— Проследовать с нами вам всё равно придётся. И есть ещё одно дело, — Павел Матвеевич говорил медленно, не сводя с князя глаз. — Минувшей ночью в курьерском поезде, в купе первого класса, напали на княгиню Горчакову. Вашу супругу. Горничную при ней зарезали, часть багажа пропала.

Папироса замерла у самых губ князя.

— Софья Аркадьевна жива, — продолжал следователь, — однако врач при станции телеграфирует, что надежды нет.

Тишину разорвал бой напольных часов. Громов смотрел на князя и видел, как разом сходит с того и спесь, и привычное высокомерие. Портсигар выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнулся о паркет и рассыпал папиросы по полу.

— Софья… — едва слышно молвил он.

Горчаков не спросил ничего, не потребовал доказательств. Замер, уставившись в одну точку, и лицо его делалось всё неподвижнее. В кресле сидел уже не блистательный, уверенный в своей силе вельможа, а постаревший на добрый десяток лет человек, у которого только что отняли единственное, ради чего он, должно быть, всё это и затеял.

— Ваше сиятельство, — негромко позвал Павел Матвеевич. — Пора.

Горчаков поднялся тяжело, опираясь о подлокотники.

— Я переоденусь, — бросил он и, едва поднимая ноги, прошёл в соседнюю комнату.

Через четверть часа князь в сопровождении городовых покинул свой дом.

* * *

В трактире «У Савельича» в этот час было пусто. Андрей Алексеевич сидел в снятой на втором этаже комнате и ждал. Перед ним стояла бутылка кваса, под рукой лежали перетянутые бечёвкой конверты.

Зуев вошёл, отряхнул шапку, сел напротив, прежде опустив на пол два кожаных саквояжа. Андрей покосился на них с жадным нетерпением.

— Ну? — требовательно спросил он.

— Всё, ваше сиятельство. Оболенская мертва. Глаша передала: привезли её ночью с дырой в груди, хирурга звали, да куда там. К утру преставилась, она всё своими глазами видела. Старика Ратманова достали у его дома. Тяжело ранен, слуги говорят, скоро помрёт. Письмо ваше я подбросил в «Новое время», уверен, на днях выйдет разгромная статья. — Кивнув на сумки, добавил: — Всё, что было при Софье Аркадьевне, забрали.

— Стало быть, дело сделано, — Андрей удовлетворённо усмехнулся. — Я уж думал, ты не справился, — и, взяв конверты в руки, кинул через стол. — Забирай! Видишь, я слово держу.

Семён, быстро просмотрев письма, спрятал их за пазуху.

Андрей же встал, подошёл к саквояжам, нагнулся, рванул застёжку первого, запустил руку. Лицо его медленно вытянулось, наружу он вынул старую мужскую рубаху в засохшей крови, шапку-ушанку…

Ни денег. Ни билетов Лионского кредита. Ничего.

— Где? — выдохнул он. — Где деньги⁈

— Деньги? — Зуев уже стоял позади молодого князя. — Какие деньги, ваше сиятельство? Что в купе было, то и привёз.

— Ты обокрал меня, — просипел Андрей. — Меня!

— Тише, ваше сиятельство, — в руке Семёна сверкнуло узкое лезвие ножа. — Я на своём веку, ваше сиятельство, много кого повидал. И воров, и душегубов. Всякой твари. И ты хуже их всех вместе взятых, — глаза Зуева опасно сверкнули.

— Убьёшь — и что? — нервно вскрикнул Андрей, скаля зубы. — Письма-то у тебя, а копии, дурак, я снял. Лежат у верного человека. Тронешь меня, и лягут они на стол следователю, поедешь ты на каторгу вперёд моего батюшки.

Зуев замер на мгновение, после чего выплюнул:

— Для того меня сначала надо поймать.

И ударил.

Андрей не успел ни вскрикнуть, ни закрыться. Кинжал вошёл сбоку в шею, слова оборвались хрипом. Зуев придержал его за плечо, не дав повалиться на стол, подождал, пока тело обмякнет, положил на кровать. У двери оглянулся на убитого:

— И поделом.

* * *

Александра

За эту неделю Петербург успел похоронить меня и воскресить.

Газеты сперва осторожничали, писали о «дерзком нападении у Новой Голландии», о двух убитых сторожах и смертельно раненной даме.

Я сидела в кабинете, закутавшись в шаль, и читала вслух:

— «Как стало известно нашей редакции, нападение, совершённое на минувшей неделе близ Новой Голландии, было направлено не против случайной особы, но против графини Александры Николаевны Оболенской, уже известной нашим читателям по громкому делу о незаконном попечении. Графиня Оболенская, вопреки первым слухам, осталась жива…»

Пётр Ильич, сидевший напротив меня, хмуро молчал.

Ольга последние пару дней чувствовала себя лучше, температура, наконец-то, окончательно спала. За эти семь дней нам не раз пришлось поволноваться за её жизнь — жар не желал сдавать позиции. Склифосовский, приезжавший через день, каждый раз готовил у нас свою чудо-настойку, которую надо было принимать сразу после приготовления.

Я вернулась к газете:

— «Следствие, по сведениям, имеющимся в нашем распоряжении, объединяет это покушение с нападением на профессора Института гражданских инженеров Андрея Львовича Ратманова, а также с найденным письмом, в котором прямо говорится о необходимости устранить Ратманова, Громовых и графиню Оболенскую до поверочной ревизии по делу о мосте у Смольного…»

Я пробежала глазами пару строк, остановилась на зацепившей внимание:

— «Князь Горчаков привлечён по делу об убийстве и покушении на убийство…»

— Газеты любят писать так, будто приговор уже состоялся, — покачал головой Громов.

— «Кроме того, следствие проверяет сведения о злоупотреблениях, допущенных князем Горчаковым в бытность его попечителем над имуществом графини Оболенской: речь идёт о сокрытии доходов имения Покровского, незаконном обременении имения долгами, поддельных отчётах, фиктивных расходах на ремонтные работы и присвоении немалых сумм, принадлежавших владелице», — медленно положив газету на стол, посмотрела на собеседника. — Судить князя будут за всё сразу?

— Да, — просто ответил Пётр Ильич. — Он получит сполна.

* * *

Младенца внёс жандармский унтер, бережно державший свёрток из тулупа поверх свивальника. Он сунул мне препроводительную бумагу с печатями.

— Велено доставить вам, ваше сиятельство, по распоряжению судебного следователя. Мать ребёнка, княгиня Софья Аркадьевна Горчакова, скончалась. Новорождённая оставалась при станционном враче до решения о временном попечении и розыска ближайшей родни.

Сверток шевельнулся и тоненько, обиженно запищал, мужчина вздрогнул и торопливо протянул свёрток мне. Я взяла малышку и, отвернув край, посмотрела в красное сморщенное личико.

— Ваше сиятельство, разрешите идти, — сказал он и, поклонившись, поспешил прочь.

Я заторможенно смотрела на закрывшуюся дверь, и, медленно повернувшись к няне, попросила:

— Мотя, скажи, пожалуйста, Прасковье, чтобы согрела молока. И найдите чем перепеленать малышку.

Вскоре девочку покормили, и она, сладко посапывая, уснула на руках няни.

— Что с ней делать думаешь? — тихо спросила Мотя.

— Поищем родственников со стороны Горчаковых или самой Софьи. Полагаю, кто-то да найдётся, будем надеяться, что захотят приютить, — вздохнула я, помассировав виски.

— Ох, жалко дитятко, а если она никому не нужна будет? — погладив щёчку новорождённой, прошептала няня.

— Будем решать проблемы по мере их поступления. Мне нужно поработать, проследи за ней, хорошо?

— Не волнуйся, Сашенька, пригляжу, — кивнула Мотя, и я вышла в коридор.

— Макар, есть разговор, — посмотрела на телохранителя и тот, поклонившись, проследовал за мной.

— Двое наших, Егор и Федот, — начала я. — Есть у них дети малые?

— У Егора жена под Лугой осталась, да детишек двое. Федот бобылём ходил.

Я опустилась в кресло, вдруг почувствовав, как навалилась усталость.

— Разыщи Егорову вдову, отпиши ей, помоги деньгами ли, работой. У нас место Глафиры теперь свободно, можно взять её сюда служанкой. Дополнительно передай, что от меня будет содержание её детям. И про Федота узнай: может, и у бобыля где-нибудь сыщется родня, кому он был дорог.

— Сделаю, Александра Николаевна. Всех, кого можно сыскать, сыщу.

— И ещё, — я посмотрела на него, — про младенца. Узнай, есть ли у Горчаковых близкая родня: тётки, кузены, кто угодно по крови. Ждать, пока дворянская опека и канцелярии сами переберут все бумаги, я не намерена. Так девочка скорее совершеннолетней станет, чем они найдут ей семью.

— А коли всё же никто не сыщется?

— Должны. У таких фамилий родня всегда объявляется, особенно когда запахнет наследством. Даже если того наследства старый дом на Фонтанной. Тут уже надо будет смотреть, что из себя эти люди представляют… Отдавать ребёнка абы кому я не стану.