Глава 18

Вы знаете, я не любила ремонт и раньше. Это пыльное, грязное мероприятие никогда не вызывало во мне бурного желания поучаствовать. А в доме графа вся эта грязь и пыль разрасталась вширь. Еще ничего не началось, а уже стало душно и неприятно.

В поместье ворвались рабочие, и с собой они, как муравьи, притащили: ящики с инструментами, доски для замеров, какие-то деревянные рейки, ведра, щетки и ещё множество предметов, назначение которых я не знала, но видела, что они крайне важны для людей, желающих разобрать половину дома и собрать обратно за неприличную сумму в золоте.

Сам господин Мантье еще как-то бодрился, а вот разношерстные работяги косились на стены, потолок, лестницу и на меня — примерно с одинаковым подозрением.

Начались шумные работы. Дом, привыкший к тишине, внезапно оказался наполнен голосами.

Мы же попросили нашего милейшего прораба, который после вчерашнего общения с графом, вообще старался не отсвечивать, осмотреть заодно и комнаты для Лориана. Сын, конечно, до последнего заверял, что ему это всё не надо. И друзья не нужны, и комнаты, и даже блинчики.

А потом засыпал бедного прораба вопросами:

— Эту стену можно сделать светлее?

— Можно, юный господин.

— А окно откроется?

— После замены рамы — непременно.

— А камин можно зажечь?

Мужик заглянул внутрь, выпрямился и осторожно сказал:

— Сейчас я бы не советовал его растапливать. Дымоход забит, часть кладки повреждена. Но починить можно.

Лориан кивнул с жутко деятельным видом.

И тут мы увидели это.

Не знаю, как ЭТО еще описать, потому что в голову лезли сплошь ругательные сравнения.

Посреди стены возвышалась огромная резная конструкция из потемневшего дерева. Чудище имело ветви-рога, пасть, похожую на провал в бездну, и общий вид одинаково жуткий и придурковатый.

— А это что за чудовищная штука? — шепотом поинтересовалась я у Киттона.

Тот закатил глаза:

— Драгоценная моя супруга, неужто ты запамятовала, как выглядит фамильный герб рода Стэнли?

А-а-а, вот оно что за монстр такой.

— Понятно, — проблеяла я. — Очень… выразительный.

— Так значит, чудовищная штука? — едко уточнил Киттон.

— Я сказала это с уважением. Древняя чудовищная штука. Предел мечтаний любого рода. Подскажи только: это лось или олень? Или кто вообще, а то я вижу только три ряда зубов?

— Лиса, — граф явно пытался не заржать, — разумеется, это олень. Но вообще это реликвия. Возможно, ее следует привести в порядок, но ей столько же лет, сколько и поместью. Прояви немного уважения.

— Немного я уже проявила, потому что не попросила от него избавиться, — парировала я.

Лориан, не удержавшись, засмеялся. Сначала едва слышно, но через пару секунд он уже ржал в голос. Смех наполнил старую комнату, сделав ее светлее.

Мы с Киттоном глядели на мальчишку так, как, должно быть, и должны смотреть безумные родители, что помешаны на своих дитятках. С бесконечной гордостью и любовью. Лориан, заметил наши взгляды, тут же попытался вывернуться:

— Я не специально, отец. Но она, правда, страшная. Мама права.

— Какое предательство! — театрально выдохнул Киттон. — Собственный сын вступил в сговор против рода.

— Я не против всего рода, — возразил мальчик. — Я против этой штуки. Давайте перенесем её в отцовскую мастерскую? Или в кабинет?

— Нет, — одновременно сказали мы с Киттоном.

Прораб, к счастью, решил вернуть всех к делу.

— Камин придётся перекладывать. Рамы будем смотреть отдельно, некоторые можно восстановить. Полы крепкие, но скрипят из-за рассохшихся досок. Если позволите, я бы начал с окон и дымохода. Ну и, конечно, смету придется пересчитать. Мы не планировали дополнительных помещений.

— Конечно же, пересчитайте, — согласилась я. — Но в разумных масштабах. Ах да, эти комнаты желательно сделать в первую очередь. Крылом и мастерской можно заняться позже. Но я понимаю, что материалы уже закуплены, потому постарайтесь успеть и там, и там.

Киттон внезапно приобнял меня за талию и промолвил на ухо:

— Оказывается, мне нравится, когда ты командуешь.

Интимный шепот пробрал до мурашек. Граф сказал это так, чтобы слышно было только мне. Я вся покраснела, стремительно, будто меня облили кипятком. И погрозила супругу пальцем.

— Господин граф, вы мешаете рабочему процессу.

— Прошу прощения, госпожа Стэнли, — ответил он покорным тоном.

Пришлось срочно заняться осмотром камина. Пока ремонт не пришлось отложить на неопределенный срок.

К обеду «Черный вяз» окончательно стал напоминать муравейник. Такой буйный, активный муравейник, в котором каждый занят бесконечно важным делом, а по факту просто бегает туда-сюда с прутиком.

В северном крыле ломали полы. В новой гостиной четверо рабочих спорили, как снять герб Стэнли, не повредив стену. Экономка ругала подмастерьев, которые натоптали и куда-то испарились. Ну а Шер явился из неизвестного коридора весь в паутине, зато с победным видом сообщил, что случайно нашел ещё одну кладовку.

Кладовка оказалась комнаткой, где хранились сломанные рамы, старая обувь, три засохших венка и портрет мужчины с таким выражением лица, будто он умер от скуки задолго до официальной кончины.

— Родственник? — спросила я у Киттона. — Вижу родовое сходство.

— Какое же?

— Лицо уж больно недовольное. Так родственник или нет?

Он с сомнением взглянул на портрет.

— Понятия не имею.

— Может, тоже реликвия?

— Если хочешь назвать его чудовищной штукой, я не стану защищать честь неизвестного предка.

— Как великодушно.

Киттон улыбнулся.

Лориан какое-то время помогал выбирать обивку для будущей гостиной, потом устал от взрослых разговоров и попросился в сад. Всё равно учеба на сегодня была отменена, ибо дом стоял вверх дном. Я разрешила, только велела не лезть на старую яблоню, пока её не осмотрит садовник. А то она не вселяла в меня уверенности, что не свалится прямо ему на голову.

Киттон посмотрел на меня слишком уж пристально.

— Что-то не так? — не выдержала я.

— Всё так.

— Киттон, пожалуйста.

— Ты заботишься о нем так, будто…

Он не договорил, но ответ и так напрашивался: будто Лориан мой собственный сын. Вон, даже за яблоню распереживалась, хотя сдалась она мне. Стоит и стоит, может, еще лет двадцать промучается.

— Ну, как умею, — я пожала плечами.

Граф не стал развивать сложную тему и, извинившись, отправился в мастерскую со срочным заказом для императорских нужд.

К середине дня я все-таки смогла вырваться к себе. Всего на несколько минут: поправить платье, умыться, стереть со щек пятна сажи. А то слишком уж бурно погрузилась в рабочий процесс.

Комната встретила меня тишиной. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только тогда позволила себе выдохнуть. Ноги ныли. В голове гудело. Платье было в пыли, волосы выбились из прически.

Я посмотрела в зеркало и позвала Клариссу:

— Ау, ты где? Давай же, скажи, что я опять всё сделала не так. А то у меня вчера такая ночь была бурная, а ты даже не прокомментировала.

Зеркало ответило со вздохом:

— А толку комментировать. Живи уж, дурында.

Разумеется, я не впервые лицезрела ее — нашу — надменную физиономию. Только сегодня к обычному выражению лица примешивалось что-то ещё. Усталость? Кажется, графиня изрядно вымоталась. Сколько ей осталось дней или недель до того, как она растворится? Ее время почти кончилось.

— Благодарю, госпожа, — я отвесила ей шутливый поклон.

— Смотрю, ты быстро освоилась в моей семье, — всё же не удержалась она от колкости.

Я сложила руки на груди.

— Ладно, можешь похихикать, разрешаю. Только по-быстрому. У меня внизу ремонт, рабочие и фамильный деревянный кошмар.

— Это герб рода Стэнли, невоспитанная ты клуша, — машинально поправила Кларисса.

Я прищурилась.

— Ты туда же?

— Это символ рода мужчины, с которым ты спишь. Неужели ты считаешь, что неуважение к его предкам добавит тебе привлекательности?

Кларисса хмыкнула, но затем вдруг стала поразительно серьезной.

— Лориан смеялся с тобой из-за этого герба. Не верю, что ты сумела его рассмешить.

— Ну, ситуация действительно получилась смешная, — мне стало как-то неловко.

— Ну да, ну да. Как ты думаешь, он счастлив?

Вопрос был таким простым и таким страшным одновременно, что я на мгновение не нашлась с ответом. Мать не должна спрашивать чужую женщину, счастлив ли её сын. Мать должна знать это лучше любого другого.

Кларисса же смотрела жадно, отчаянно. И мне не захотелось язвить.

— Думаю, да. Он выглядит нормальным мальчишкой.

Женщина прикрыла веки, и лицо её переменилось. С него будто на миг сняли привычную маску, и под ней оказалась измученная женщина, которая сама себе всё испортила. И теперь ей осталось только следить моими глазами и слушать моими ушами.

— В детстве он смеялся, когда падали яблоки, — сказала она неожиданно. — В саду стояла старая яблоня. Половина ветвей высохла, яблоки еще росли, но мелкие и кислющие. Садовник всё просил разрешения её спилить. Киттон тоже ворчал, что дерево однажды рухнет кому-нибудь на голову. А Лориан плакал, стоило только об этом заговорить. Ему тогда года четыре было, как сейчас помню. Он всё топтался у яблони и ждал, что яблоко упадет на землю. И так заливисто хохотал, когда это происходило.

Хм, уж не так ли эта самая яблоня, которая напрягла и меня. Сомневаюсь, что в саду подобных много. Значит, мы с Клариссой даже думаем одинаково.

— И что ты сделала?

— Яблоню пришлось оставить. Я не могла позволить, чтобы мой сын плакал. — Она открыла глаза, и лицо немного посвежело. — Он похож на меня?

Я присмотрелась к её отражению, словно не видела его каждый день.

— Да. И на Киттона тоже. У вас прекрасный сын, Кларисса. Жалко, что всё так вышло, — я обвела себя руками, — но я обещаю позаботиться о твоем мальчике.

Она фыркнула, но без прежней злости.

Несколько секунд мы молчали. Внизу что-то грохнуло, кто-то крикнул рабочим быть осторожнее, потом всё снова относительно стихло.

Кларисса глянула куда-то мимо меня.

— Тебе нет веры. Ты спала с моим мужем, — сказала она вдруг прежним мерзким тоном.

— Ну вот. А я уже почти решила, что у нас случился человеческий разговор.

— Ты сидишь в моём теле, ходишь по моему дому, трогаешь моего сына, спишь с моим мужем, а теперь ещё шутишь?

Злость в ней поднялась быстро, привычно, как огонь разбежался по сухой траве. И я бы, наверное, просто послала её лесом, если бы не видела перед этим её лицо, когда она спрашивала про Лориана.

— Сына ты сама бросила, — напомнила я тихо.

Кларисса побледнела.

— Не смей так говорить!

— А ты не делай вид, будто я пришла и украла твою счастливую жизнь. Не было там счастливой жизни, Кларисса. Был ребенок, который пять лет рос без матери и решил, что отец может её убить. Был муж, который превратил дом в склеп. Было столько боли, что она в стенах осела как пыль.

— Ты ничего не знаешь о моей жизни. И не знаешь о моих чувствах к Лориану.

— Так расскажи.

Она оскалилась, но вышло недостаточно пугающе.

— Чтобы ты пожалела меня?

— Потому что мне дорог твой сын, — я покачала головой. — И мне нужно понять, где заканчивается твоя любовь и начинается моя собственная.

Кларисса отвернулась. Хотя отражению, строго говоря, некуда было отворачиваться.

— Он ел сегодня? — спросила она после долгой паузы.

— Ел.

— Нормально?

— Кашу ковырял, зато оладьи пошли лучше.

— Со сливовым джемом?

Я невольно улыбнулась.

— Да.

Кларисса тоже почти улыбнулась, но сразу спрятала это выражение в привычной надменности.

— Он всегда любил сливовый. В два года измазал им всю рубашку Киттона. Тот потом сидел с ним на руках до вечера, потому что Лориан уснул, а Киттон боялся пошевелиться. Смешной был. Такой важный, сердитый — и весь в джеме.

Я представила Киттона, неподвижно сидящего с маленьким сыном на руках, и в груди стало невыносимо тепло.

— Ты даже такое помнишь.

— Конечно, помню. Я не чудовище.

Я не стала спорить.

Наверное, люди редко бывают чудовищами. Обычно всё хуже: они умеют любить и всё равно причиняют боль. Помнят сливовый джем, но бросают ребенка. Спасают яблоню, а потом исчезают на пять лет. И вот что с этим делать — непонятно.

Кларисса резко посмотрела на меня.

— И всё-таки ты меня жалеешь. Да ну тебя, тупая ты овца. Знала я, что незачем с тобой разговаривать.

Отражение расплылось, черты лица смягчились, и в зеркале снова осталась только мое отражение.

Некоторое время я стояла перед зеркалом. Снизу донесся грохот, за которым последовал вопль:

— Осторожнее! Это реликвия рода!

Я выругалась.

— Только не чудовищная штука.

И побежала вниз.

До конца спокойной жизни оставались считанные дни. Но я этого пока еще не знала.

Зато начала чувствовать, чем моя любовь отличается от любви Клариссы. Она любила болезненно и безысходно. Ей нравилось упиваться своим положением брошенной жены (хотя, по факту, она сама согласилась уехать за кругленькую сумму).

Я же хотела подарить Лориану свет.

И никогда от него не уезжать.

Не скажу, что с того разговора я перестала недолюбливать Клариссу. Но теплых чувств к ней немного добавилось. И это усложнило мою и без того нелегкую жизнь в «стане врага», а точнее — в ее теле.

Теперь, когда я смотрела на Лориана, то старалась представить, каким его видела мать? Она ведь рожала его в муках, держала на руках. Даже помнила сливовый джем на рубашке Киттона.

И всё равно ушла, променяв семью на большие деньги.

И считая до конца своих дней, будто муж пытается ее убить.

В общем, настроение мое несколько просело. Киттон наверняка заметил перемены сразу же, но поговорить мы смогли только следующим утром, после завтрака.

— Ты чем-то расстроена, — заметил мой муж, попросив прислугу выйти.

Он явно готовился к разговору наедине.

Я некоторое время смотрела на стол, уставленный блюдами. Лориан уже убежал учиться, в столовой было непривычно тихо.

— Это из-за пыли. Она тут везде, даже в тарелке с кашей.

— Лиса, не надо лукавить. Со мной ты можешь быть честна.

Всякий раз, когда он называл меня Лисой, во мне что-то екало. Слово глупое сердце влюблялось чуть сильнее в человека, который сохранил мое имя и не собирался его забывать.

— Если честно, я хотела тебе кое-что сказать… Уже давно хотела. Но не знала, поверишь ли ты. Прозвучит нелепо.

Я закусила губу. Киттон пересел на соседний стул и сжал мою ладонь, как бы намекая: рассказывай, я слушаю. Его близость немного успокоила волнения, что копились во мне долгое время. Они появились не вчера; невозможность признаться давно угнетала. Но раньше я как-то могла сдерживать ее в себе.

Теперь же пришло время открыться.

Выдохнув, я сказала:

— Я могу общаться с Клариссой. Точнее — это не сама графиня, а ее остаточные воспоминания. Она мертва, но я вижу ее в зеркалах и иногда слышу в своих мыслях. Мы общаемся, она многое рассказывает о тебе и сыне. Думаешь, я сошла с ума, да?

Он покачал головой.

— Звучит, конечно, странно, но что мы знаем о тонкостях магической энергии. Той ночью, когда я застал лекаря в твоей спальне, ты пыталась говорить с Клариссой?

— Она мешалась, — вздохнула я. — Я просто хотела, чтобы она перестала тебя оскорблять.

Мужчина рассмеялся.

— Узнаю свою женушку. И что же она тебе такого сказала, что ты решила мне признаться? Тоже чем-то обидела?

— Не совсем. Она рассказала, что Лориан в детстве смеялся, когда падали яблоки. А еще он всегда любил сливовый джем. И вспомнила, как ты сидел с ним на руках, весь в этом джеме, и боялся пошевелиться, потому что он уснул.

Если до этого Киттон и не верил моим словам, то сейчас он окончательно убедился, что такого придумать я попросту не могла. Мужчина отвернулся к окну. Челюсть его напряглась. Лицо потемнело, и меж бровей залегла складка.

— Какие у нее удобные воспоминания. Сплошь хорошие. А она не хочет вспомнить, как бросила ребенка и укатила в столицу?

— Кларисса была не лучшей женой и матерью, это факт. Но…

— Тебе ее жалко? — догадался граф.

— Не знаю. Наверное, немного. Это очень раздражает, если честно. Я бы предпочла, чтобы она оставалась исключительно злобным воспоминанием, которое можно послать куда подальше. А она… кажется, она очень любила Лориана.

На губах Киттона мелькнула тень улыбки, но тотчас исчезла.

— Она сделала свой выбор. Предпочла деньги, а не сына.

— Разумеется… Просто я задумалась: если магия такая сложная, вдруг мы можем как-то сохранить сознание Клариссы? Пусть бы она оставалась тут, наблюдала, как растет Лориан. Мне кажется, что я отобрала у нее возможность быть с сыном. Мне это не дает покоя. Ведь остаточные воспоминания скоро кончатся, и она навсегда исчезнет.

— Она заболела не из-за тебя и умерла тоже не по твоей вине. — Покачал головой граф Стэнли. — По правде, я не разбираюсь в магических тонкостях. Надо задать вопрос магистрам. Возможно, они придумают способ, как оставить память Клариссы. Но тогда придется объяснить, кто ты такая и почему видишь мою жену, если она мертва.

В столовой повисла тяжелая пауза. Разумеется, Киттон подразумевал кое-что еще: тогда придется объяснить еще и тот нюанс, откуда конкретно я взялась и почему выгляжу в точности как Кларисса Стэнли.

— Давай для начала я расскажу тебе, что случилось со мной. И ты решишь, можно ли сообщать правду магистрам.

— Это бы нам очень помогло, — кивнул мой муж.

Кто бы знал, как тяжело мне было собраться и открыться ему.

Ложь ведь шла гладко: берешь удобную версию, подрезаешь углы, подкрашиваешь детали, говоришь уверенно — и готово. Тебе более-менее поверили. Правда же оказалась местами настолько нелепой, что я слушала себя со стороны и думала: да никто не поверит моим словам. Они же звучат по-идиотски.

И всё же я рассказала о своем мире.

Начала почему-то с больницы и женщины-врача, чья прическа походила на гнездо. Вспомнила ее слова, которые перечеркнули веру в чудо и сделали мою жизнь пустой.

Киттон слушал молча.

Я рассказывала о том месте, где прожила всю свою жизнь. О бывшем муже, который женился снова и уже обзавелся детьми. О кредитах. О своей работе. Я объясняла всё это общими словами, а граф внимательно впитывал информацию. Даже уточнил, когда речь зашла о телефонах:

— Ты хочешь сказать, что у вас каждый человек носит при себе устройство для связи?

— Не каждый, конечно. Но почти.

— И через него можно говорить с человеком в другом городе?

— Можно. Даже в другой стране.

— И это всё делается без магии?

— У нас вообще нет магии. Только техника.

Он хмыкнул.

— Занятно. Продолжай.

Теперь, чуть осмелев, я подошла к главному.

Пробуждение в особняке Клариссы. И Томмерсен, который обещал вернуть меня домой, если я ему помогу. Я согласилась, потому что была напугана, одурманена и потому что деньги могли бы мне помочь.

Киттон сидел неподвижно, но чем дальше я говорила, тем темнее становился его взгляд.

— Я не знаю, как правильно назвать то, что случилось. Мое тело осталось там. Возможно, умерло позже. Возможно, оно уже… — Я не договорила, потому что горло сжалось от спазма. — Кларисса сказала, что меня пришлось убить, чтобы перетащить душу сюда. Я познакомилась с ней тут, в поместье. Почему-то в ее доме она не появлялась.

— Получается, Томмерсен всё знал изначально и скрыл от тебя правду...

— Угу.

Киттон помассировал виски пальцами, никак не комментируя эти мои слова. Я же сцепила пальцы и заставила себя закончить.

— В общем, на мне нет никакой магической маски. Просто я попала в тело твоей жены, хотя мы с ней и так были очень похожи. Меня зовут Алиса Петренко. Мне было чуть больше сорока. Я работала заведующей магазином и не могла иметь детей. А еще я точно не хотела красть её жизнь. Я вообще думала получить развод и сразу же вернуться домой. А потом оказалось, что идти мне некуда. И если бы ты выгнал меня, то…

На последних словах мой голос сорвался. Всё, назад дороги нет. Теперь моя судьба целиком зависит от Киттона. Я приготовилась к любому его решению. Была готова даже услышать, что теперь он обязан сообщить обо мне властям. Или что наши отношения — нелепая ошибка, и он никогда ко мне больше не притронется.

Киттон же поднялся на ноги, а затем опустился передо мной на одно колено. И этот его жест был настолько внезапным, что я растеряла весь запас трагизма. Кажется, стражникам он меня сдавать не собирается.

— Что ты делаешь?

— Смотрю на тебя, — сказал граф ровным тоном, будто мы обсуждали с ним погоду или ремонт.

— Можно было смотреть стоя. Ты высокий, тебе и так удобно.

Он не улыбнулся, но принял мою руку и поднялся на обе ноги.

— Послушай меня. Я не знал женщины по имени Алиса Петренко, как не знал и твоего мира. Я не знал и твоей боли. Но с того дня, как ты вошла в «Чёрный вяз», я понял, что схожу от тебя с ума.

Я затаила дыхание.

— Та женщина, которую я увидел, таскала ящики вместе со слугами. Она не гнушалась мыть люстру или готовить завтрак. А еще она заставила моего сына хохотать до икоты. Эта женщина упряма. А еще у нее прекрасное чувство юмора. Вот кого я вижу перед собой.

Глаза предательски защипало.

— Киттон…

— Ты не украла жизнь моей жены, Лиса, вот что я пытаюсь объяснить. Её судьба была разрушена до тебя. Но то, что происходит между нами, только твоя заслуга. И я обещаю, что найду способ сохранить память моей супруги, если это важно тебе.

Он выделил последнее слово особой интонацией. Меня аж пробрало, насколько его слова попали в самое сердце.

— Неужели ты так спокойно принимаешь меня настоящую?

Он взял мои руки в свои. Теплые, сильные пальцы сомкнулись осторожно, без нажима, точно граф Стэнли боялся спугнуть меня.

— Разумеется. Потому что мне плевать, кто ты такая. Ты здесь, со мной и моим сыном, и нет ничего важнее этого.

Я не выдержала, и непрошеные слезы всё-таки сорвались с глаз.

— А еще я разворотила твой дом…

— Должны же быть у тебя маленькие недостатки.

Я одновременно всхлипнула и рассмеялась. Получился совершенно дурацкий звук, похожий на хрюканье, но Киттон не отстранился. Наоборот, поднял руку и большим пальцем стер слезу с моей щеки.

— Мы никогда не сможем сказать правды Лориану, — прошептала я. — Как и другим людям.

— Не сможем, — горько согласился он. — Но я не вижу в этом проблемы. Для всех ты будешь Лисой, а для Лориана – мамой. Какая разница, откуда его мама взялась, если ее и так не было пять лет?

Я не понимала, что испытывать, потому что чувств было слишком много. Они, скопившись во мне, теперь просили выхода. Наконец-то я призналась Киттону, и жить стало проще от осознания: он остался рядом, не выгнал вон. Поверил мне.

Какое сладкое слово. «Вера».

А еще он готов как-то сохранить память Клариссы. Даже если я буду вечно лицезреть ее в зеркале, меня это не оскорбит. Пусть графиня живет хотя бы так. Пусть любуется на Лориана и язвит по поводу моего скудоумия.

Плевать.

Мы с Киттоном застыли друг напротив друга, и он прижал меня к себе. Я уткнулась лбом ему в плечо, разомлев от внезапной нежности. Оказывается, так здорово, когда ты кому-то нужна любой, даже чужачкой и самозванкой.

И когда мы почти поцеловались, дверь в столовую отворилась. Вошел человек графа. Худощавый мужчина, и в руках у него был запечатанный пакет.

— Господин граф, прибыл гонец из столицы. Велено передать лично.

Киттон забрал пакет. Печать на нем была незнакома мне, но по лицу Киттона я поняла: он ждал каких-то бумаг и не удивлен, получив их.

— Это документы по финансам Клариссы? — предположила я.

— Угу. Казначейство управилось быстро. Давай почитаем, что там может быть.

Уже в кабинете, за закрытыми дверьми, мы вскрыли конверт. Документов было много, совершенно мне непонятных. Киттон читал поначалу безразлично, но затем его брови сложились домиком. В глазах затаилось нечто нехорошее.

Я листала предыдущие бумаги, не сильно разбираясь в их содержании, а потому не понимала его реакции.

— Ты что-то нашел?

— Возможно.

Он протянул мне один из документов. Местный канцелярский язык оказался не менее путанным и заумным, чем в моем мире. Так сразу и не разберешься. Пришлось вчитываться медленно. Продажа. Особняк. Дата. Подпись Клариссы Стэнли.

Цена была смехотворной.

Даже я, не слишком хорошо разбирающаяся в здешней недвижимости, понимала: особняк отдали почти даром. Я за платья графини выручила больше.

— Она продала его! — ахнула я. — Не проиграла. Но она сама сказала мне, что играла на скачках…

— Смотри, официально указано, что все деньги и особняк она отдала как раз в зачет проигрыша. — Киттон протянул следующий лист. — А вот и счастливчик, которому досталось всё её состояние.

Я посмотрела на имя.

Гарри Мэрри.

Лекарь графини и ее любовник. Человек, который не навестил ее при смерти… зато перед этим присвоил себе деньги Клариссы и получил за бесценок ее дом.

Меня словно сковало льдом. Страшное осознание накрыло с головой. Кларисса говорила, что в доме ей становилось плохо. Она считала, что Киттон методично травит ее.

А что, если она ошибалась не в самом страхе, а только в имени отравителя? Ведь ей любимый доктор уже тогда жил в «Черном вязе». И уехали они тоже вместе.

Кому, как не ему, проще всего подмешать чего в лекарства графини или в ее пищу? Она съест отраву с ложечки и еще добавки попросит.

Правда, после неудавшейся попытки он на пять лет присмирел… Но это объясняется тем, что он мог изначально хотеть выселить ее из поместья, подальше от графа. Они уехали в столицу, и Гарри Мэрри стал главным мужчиной в ее жизни.

А потом…

— А точно ли графиня скончалась от лихорадки? — сглотнула я.

— Это мы обязательно выясним. Потому что, кроме документов по состоянию Клариссы, я сделал запрос еще и по тем препаратам, которые закупал Гарри. Если он травил её каким-то ядом, то это будет видно по покупкам. А еще скорее всего следы того останутся в особняке или на одежде.

— Какой ужас...

— Алиса, не вздумай оставаться наедине с Мэрри. Ни при каких обстоятельствах.

— Я и раньше не горела особым желанием.

— И правильно делала. Вполне возможно, что он решил, будто не закончил начатое. Поэтому и явился в поместье, помочь тебе отправиться на тот свет.

— Я одного не понимаю. Зачем ему убивать Клариссу, если он и так получил все ее деньги? Она уже разорена.

У меня в голове не укладывалась такая подлость.

— Возможно, он устал притворяться, что любит ее? — пожал плечами граф. — Моя жена была сложной женщиной, как ты сама знаешь. Она могла наскучить Гарри, и он решил проблему раз и навсегда. Что ж, мы выясним правду. Мне придется съездить в Кирен, чтобы запросить поддержку стражников. Они быстрее отреагируют, если я прибуду лично. Ты поедешь со мной?

— Давай я лучше останусь? Ничего не случится, я уверена. Гарри будет осторожничать и дальше, иначе бы уже давно попытался меня убить.

— Хорошо, — нехотя согласился Киттон. — Но мне спокойнее, пока ты рядом с другими людьми. Поэтому займись ремонтом или сходи на занятия к Лориану.

Я кивнула, и мы разошлись.

Дурное предчувствие поселилось внутри.