Глава 38

Коридор постепенно пустел. Полина стояла в стороне, наблюдая, как студенты расходятся, торопясь по своим делам. Сквозь приоткрытую дверь аудитории она заметила Надю – та разговаривала с преподавателем, кивая с привычной сосредоточенностью. Новая короткая стрижка делала ее лицо чуть строже, подчеркивала линию скул и мягкий изгиб шеи. Волосы начали отрастать и теперь лежали аккуратной волной, придавая Наде свежий, будто обновленный облик. И Полина подумала: ей действительно идет. Собравшись с духом, Полина шагнула ближе и, чуть наклонив голову, тихо позвала: – Надя… Староста обернулась. В ее взгляде мелькнуло легкое удивление, но голос остался спокойным: – Да? Что-то случилось? – Можно поговорить? – спросила Полина, слегка прикусив губу. Надя кивнула, не задавая лишних вопросов. Они вышли из аудитории, и шаги их глухо отдавались в полупустом коридоре. Запах старых стен, пыльных батарей и книжных страниц висел в воздухе. Солнечный свет просачивался сквозь мутные окна, резал пол полосами. На какое-то мгновение все стало тихим и неподвижным. Полина остановилась возле подоконника, сжала ремешок рюкзака и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя тот едва заметно дрожал: – Я до сих пор думаю об этом… и правда не понимаю, почему ты тогда так… отреагировала на меня. Мне никогда не хотелось ни занять твое место, ни как-то подставить. Я видела, как ты стараешься, как все держишь в своих руках, – и уважала это. И… в ситуации с клеем – это был кошмар, да, но это не я. Это был необдуманный поступок Макара. Я не подстрекала. Не смеялась. Мне самой было ужасно от этого. Надя опустила глаза. Пальцы ее рук дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но не находила слов. И лишь спустя мгновение, подняв взгляд, сказала, почти выдыхая: – Я… я перегнула. Наверное, сама была на пределе. Меня тогда многое раздражало: и проблемы дома, и учеба, и то, что все вдруг, как мне казалось, начали слушать тебя, а не меня… я испугалась. Подумала, что теряю уважение группы. Что ты как будто перетягиваешь на себя все. Это была не ты. Это была моя неуверенность. Мои тараканы. Прости, Полина. Тишина вновь повисла между ними, но теперь она была легкой – без напряжения. Полина чуть склонила голову и улыбнулась – с облегчением, с благодарностью. – Спасибо, что сказала. Я не держу зла. И… если честно, я рада, что мы сейчас вот так просто можем поговорить. Надя ответила такой же теплой, чуть застенчивой улыбкой. Между ними словно рассеялся густой, давящий туман – осталась только ясность и чистота. – Тогда будем считать, что конфликт исчерпан, – тихо сказала Надя. – С радостью, – кивнула Полина. Они мгновение просто постояли рядом, как две девушки, уставшие от недомолвок, но готовые начать все с чистого листа. Мир был восстановлен – и на душе стало удивительно спокойно. Полина шла по коридору, ведущему к профкому, слегка сутулясь под тяжестью рюкзака. День выдался суматошный – пары сменялись одна за другой, преподаватели то требовали, то отпускали, и лишь эта теплая, почти домашняя мысль о профкомовской комнате, где пахло бумагой, чаем и где всегда можно было найти тихий уголок, придавала сил. Открыв дверь, она услышала смех и разговоры. Внутри за столом, заваленным папками, какими-то студенческими заявками и кружками с недопитым чаем, сидела Елизавета Павловна. Рядом, склонившись над списками, деловито щелкала ручкой Регина. Она подняла глаза и, заметив Полину, широко улыбнулась: – А вот и ты! Заходи, не стой, как не пристроенный котенок. – Добрый день, – улыбнулась Полина, сбрасывая рюкзак с плеч и заходя внутрь. – Помощь нужна? – Всегда, – с тихим смешком отозвалась Елизавета Павловна. – У нас тут ад кромешный с анкетами на льготные путевки. Студенты, как обычно, вспоминают за пять минут до конца срока, что им что-то нужно. Регина кивнула, закатив глаза: – Один вообще прислал анкету, написанную от руки на листе в клеточку и сфотканную рядом с бутербродом. Типа, «извините, принтер сломался». Полина хихикнула, подсаживаясь рядом. Ладно, бумажная рутина даже имела свой шарм, особенно в такой компании. Она начала помогать сортировать анкеты, время от времени поглядывая на Регину, чья ловкость и энергичность приводили в восхищение. Все у нее получалось – и смеяться, и работать, и поддерживать порядок в этом хаосе. В какой-то момент Елизавета Павловна откинулась на спинку стула, потерев лоб. – А Артем-то уволился. Даже ничего не объяснил толком. Только заявление положил на стол, и все. Слышала, вроде как перевелся в другой университет. В Самаре, как ни крути, вариантов хватает. Регина пожала плечами, даже не переставая печатать: – Ну и флаг ему. Не тот человек, о ком хочется вспоминать. Полина ничего не сказала. Она понимала: судьба Артема больше никого особенно не волновала. Он исчез так же стремительно, как и появился, – оставив за собой пару незаживших царапин, несколько недосказанных слов и пустое место. Но в этом уголке, полном запахов кофе, бумаги и живого гомона, эти старые раны затягивались быстрее. Они с Региной смеялись, спорили, вместе помогали Елизавете Павловне, разбирали студенческие заявки и жили – настоящей, насыщенной, полной жизнью. Порой Полина ловила себя на мысли: вот оно, счастье. Оно не громкое, не сказочное, а простое и живое – между кружкой чая, вечерними разговорами и строчками в списке.