Глава 8

Первый из парней поднялся с земли, шатаясь и кривясь от боли. Увидев, что остальные тоже приходят в себя, он ничего не сказал – просто подбежал к ближайшему другу, дернул его за руку и, оглянувшись на Макара, почти заорал: – Быстро в машину! Скорее! Кто-то хромал, кто-то держался за лицо, но адреналин творил чудеса – через несколько секунд вся троица уже запрыгивала в заниженную «Калину», захлопывая двери. Машина рванула с места, с визгом шин унеслась по шоссе, петляя, как раненый зверь. Стало очень тихо. Полина сидела на земле, тяжело дыша, прижимая руку к плечу. Только сейчас она осознала, как сильно ее схватили – боль начала прокладывать дорогу сквозь оцепенение. Она попыталась вдохнуть глубже, но горло сжалось, и накативший ужас накрыл новой волной. Всхлипнула. Потом еще раз. И не выдержала. Макар подошел молча, в два быстрых шага. Сел на корточки перед ней. Его руки крепко, но осторожно обняли, притянули к себе. – Все, все… – сказал он вполголоса, размеренно выдыхая. Полина вжалась в него. Сейчас он был ее крепостью, единственным, что удерживало ее от распада. И зарыдала. Горько, безудержно, как будто в эти минуты прорвался наружу не только страх от нападения, но и все накопленное за месяцы или даже годы. Обиды, унижения, бессилие, одиночество. Слезы текли по щекам, по шее, капали на футболку Макара. Она прятала лицо у него на груди, дрожала всем телом. Макар не говорил ни слова. Он просто гладил ее по голове, по спине – медленно, размеренно, так, как укачивают испуганного ребенка. Он сидел с ней в обнимку на холодной земле у Ботанического сада и ждал, пока буря пройдет. Постепенно судороги плача утихли. Полина всхлипывала все реже, дыхание становилось ровнее, но по телу прошлась новая волна дрожи – осознание произошедшего обдало холодом, отчего стало неуютно. Казалось, осенняя ночь вдруг вспомнила о том, что может быть не только теплой. Девушка обняла себя руками, пытаясь согреться, но это почти не помогло. Не говоря ни слова, Макар скинул с себя толстовку и быстрым движением натянул ее на плечи Полины. Она вздрогнула, но не сопротивлялась. Ткань оказалась теплой, пропахшей знакомым одеколоном, и будто немного отрезвила. Толстовка была ей велика – рукава закрывали ладони, подол доставал до середины бедра. Она почти утонула в ней, но впервые за этот вечер почувствовала себя хоть немного в безопасности. Макар остался в одной футболке, не обращая внимания на ветер, и, поднявшись с земли, протянул руку. – Идти можешь? Полина молча кивнула, поднялась, ощущая подгибающиеся ноги, но выстояла. Они шли медленно, шаг в шаг, не соприкасаясь, не глядя друг на друга. Молчание между ними было густым, как туман. Но в нем не было враждебности – только напряжение, тревожная тишина после бури. Девушка знала, что он мог бы сейчас сказать. Он предупреждал. Он знал. Он не раз говорил, что поздно вечером одной в городе – опасно. Но он не произнес ни слова, и от этого было странно и тяжело. Полина вздохнула – вымученно, нервно. И наконец-то, через силу, едва слышно прошептала: – Спасибо, что… спас… Я… я очень испугалась. Макар, глядя вперед, будто даже не услышал. Но потом ответил так же спокойно, сдержанно: – Не за что. И снова молчание. Только их шаги по тротуару и далекий шум машин с Московского шоссе. В этой тишине скрывалось больше, чем могли вместить слова. Ночная Самара мерцала огнями, но Полина не замечала ни витрин, ни неона, ни редких прохожих. Только их шаги, только легкий хруст листьев под ногами, только тепло чужой толстовки. Добравшись до общежития, Макар первым открыл дверь, пропуская девушку внутрь. Пахло пылью, стираными вещами и чьими-то духами. Они поднялись на второй этаж, где все было уже таким знакомым. Полина вставила ключ в замочную скважину, дрожащей рукой повернула и вошла в комнату. Сразу же скинула обувь, не раздеваясь, бросилась на кровать, прижав лицо к подушке. Глаза снова защипало – неприятно, как от дыма. Слезы настойчиво просились наружу, раздражая, будто собственное тело предавало ее. Макар молча прикрыл за собой дверь и щелкнул чайник. Металлический корпус отозвался коротким стуком, зажужжал. Это простое, бытовое действие почему-то вызвало новый прилив отчаяния. Полина резко села на кровати, смахивая слезы и чувствуя, как по коже пробегает липкое ощущение – будто грязь, будто чужие руки все еще касаются ее. Она почти с яростью сдернула с себя толстовку Макара, потом стянула и свой свитер. Осталась в черном спортивном топе, дыхание сбивалось, руки дрожали. Она начала механически тереть плечи ладонями, будто пытаясь убрать невидимые следы. Плечи уже покраснели, но облегчения не было. И вдруг – Макар подошел и без слов прижал ее к себе. Его объятия были крепкими, но не навязчивыми. Он просто был рядом, надежный и… будто родной. – Успокойся, – прошептал он. – Я не дам тебя в обиду. Полина вскинулась, задохнулась. – Пусти! – голос дрогнул, и она поняла, что еще чуть-чуть – и снаружи ее накроет та же волна истерики, которая нарастала изнутри. Макар отпустил не сразу. Он только крепче обнял, но не давил, не тянул – просто был рядом, теплый, реальный. И это почему-то было невыносимо. Полина снова заплакала. Теперь не пытаясь сдержать слез, без попыток быть сильной. Они текли по щекам, капали на колени, на руки, будто смывая накопившуюся боль. – Я хочу это забыть… – выдохнула она. – Мне страшно… противно… больно… Слова звучали с надрывом, рвались из самой глубины души. Она уткнулась лицом в его плечо, горячие слезы оставляли мокрые следы на его футболке. Макар молчал. Он чувствовал, как в груди сжимается нечто тяжелое, глухое, невыносимое. Словно трескалось само сердце. – Что бы случилось… – прошептала Полина, срываясь на всхлип. – Если бы ты не пришел… Он закрыл глаза. Не потому, что не знал ответа. Просто знал, что никакие слова сейчас не будут правильными. Все, что он мог, – быть рядом. Быть с ней. Он чуть отстранился, посмотрел на нее. Лицо залито слезами, глаза покраснели, губы дрожат. Никакой силы – только боль. Макар осторожно, едва касаясь, положил ладонь ей на шею. Ее кожа была холодной. И все же она не отстранилась. Он наклонился. Не торопливо, не решительно – осторожно, будто боялся, что она снова дрогнет, отступит, закроется. Его губы коснулись ее губ – солоноватых от слез, мягких, растерянных. Полина застыла. Удивление ударило током, остановило дыхание. Но она не оттолкнула его. Только вцепилась пальцами в край его футболки, будто стараясь удержаться в этом миге. Истерика ушла, как прилив, – оставив только слабость и тишину. Макар медленно отстранился, но их лица все еще были слишком близко. Тепло его дыхания щекотало кожу. Глаза – совсем рядом, и в них не было ни насмешки, ни дерзости. Только та самая редкая искренность, которой он почти никогда не показывал. – Давай выпьем чаю? – хрипло спросил он, почти шепотом. Полина кивнула, будто просыпаясь ото сна. Щеки вспыхнули жаром. Сердце забилось так громко, что ей показалось – его слышно на весь этаж. – Давай… – выдохнула она тихо. Макар мягко улыбнулся и отошел к столу, занялся кружками – насыпал чай, залил кипяток, поставил рядом с сахарницей. Его спина, широкие плечи вдруг стали ей почти родными. Полина встала, быстро накинула свободную футболку – ту самую, что висела на спинке стула. Материя мягко легла на плечи, едва прикрывая бедра, и в то же время дарила какое-то странное ощущение защищенности. Она провела рукой по лицу, отгоняя остатки слез и подступающую дрожь. Но внутри уже все было иначе. В животе словно проснулись трепетные бабочки – они били крыльями, и это странное чувство быстро расползалось по всему телу. Словно жар прошелся по коже, по груди, по щекам, а сердце все билось, как бешеное – быстро, неровно, будто не справлялось с нахлынувшими эмоциями. Полина подошла ближе, и Макар подал ей кружку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она чуть улыбнулась, принимая чай, и впервые после той стычки почувствовала, как страх отступает. Не исчезает совсем – но больше не давит. Полина украдкой смотрела на Макара. Он сидел в кресле, чуть опершись на подлокотник, держа кружку с чаем обеими руками. Взгляд был спокойный, даже отстраненный, как будто ничего особенного не произошло. Но именно это спокойствие и выбивало ее из равновесия. Мощные плечи под тонкой тканью футболки, крепкие руки с едва заметными ссадинами – Полина задержала взгляд на пальцах Макара и вдруг с непривычной ясностью осознала: он действительно сильный. Физически. Эмоционально. И в этот момент – безумно спокойный. Как будто умеет держать под контролем не только ситуацию, но и себя. Она моргнула несколько раз, отогнав странную волну жара. Уставилась в свою кружку, где горячий чай паром поднимался к лицу. Голос прозвучал тихо, на грани шепота: – Как ты там оказался? Макар приподнял бровь, хмыкнул, глядя на нее чуть искоса. – Не заметил, как ты вышла, – сказал он. – Но уход твой заметил один мой знакомый. Сказал, что ты ушла одна. А поскольку до общаги ты бы добиралась той же дорогой, что и приехала, я быстро пошел следом. И увидел… как эти твари остановились. Полина кивнула. Глубокая тишина повисла между ними. Только тихо щелкнуло реле в чайнике. – Давай свою лекцию, – выдохнула она. – О том, что поздно вечером нельзя гулять одной. Макар не усмехнулся. Наоборот – сказал спокойно, почти ласково, но твердо: – И ты теперь понимаешь почему. Полина кивнула еще раз. Да, теперь понимала. Еще как понимала. Девушка нервно облизала губы, будто все еще ощущая на них вкус недавнего поцелуя. Макар, уловив этот жест, вдруг усмехнулся, лениво, почти невинно: – Осторожней, Кнопка… я бы мог соблазниться на еще один. Полина вспыхнула моментально – от шеи до самых кончиков волос, если бы те могли краснеть. Щеки горели, будто она только что выбежала на мороз. – Ты… – начала она, но не закончила. Макар лишь рассмеялся, беззлобно, мягко. – Ты очень милая, когда смущаешься. Прямо невозможно смотреть и не улыбаться. Полина отвернулась, поставила чашку на стол и тихо проговорила: – Я тебя совершенно не понимаю. – А и не надо, – пожал плечами Макар. – Чужая душа – потемки. Особенно моя. На пару мгновений снова наступила тишина. Потом он взглянул на наручные часы. – Тебе стоит поспать. Уже поздно. Полина согласно кивнула. – Если вдруг не заснешь… или станет страшно, или просто плохо, – добавил он, направляясь к двери. – Зайди ко мне. Я точно найду способ, как тебя успокоить. С этими словами он поставил кружку на стол, спокойно открыл дверь и вышел, аккуратно закрыв ее. Полина будто сорвалась с места – подскочила, метнулась к двери и закрыла ее на щеколду. Сердце колотилось в груди, разгоняя кровь, а дыхание стало прерывистым. Казалось, весь мир сжался до этой маленькой комнаты и воспоминаний о чьих-то сильных руках, спокойном голосе и губах, от которых мир на мгновение перестал существовать. Полина некоторое время стояла у двери, прислушиваясь к тишине. Только еле слышно шипел чайник, остывая. Она вздохнула, провела ладонью по лицу, скинула джинсы и быстро юркнула под одеяло. Простыня показалась прохладной, и девушку пробрала дрожь – то ли от холода, то ли от странного волнения, не отпускавшего с ухода Макара. Полина прикрыла глаза. Сердце все еще билось сильнее обычного, и в животе трепыхались те самые упрямые бабочки. Вспомнилось, как его губы едва коснулись ее… Неожиданно нежно. Осторожно. Словно он боялся разрушить что-то хрупкое. И все это – он, тот самый, кто всегда был для нее символом беспокойства, резкости, упрямства. Как такое возможно? Девушка нахмурилась, смущенно зарываясь лицом в подушку. Мысли путались, касались и воспоминаний, и пережитого ужаса, и этого странного, жаркого чувства, вспыхнувшего так внезапно. – Хватит, – прошептала она себе, будто пытаясь отогнать образ Макара, – спать… Но во сне он снова пришел. Все тот же запах его одеколона, теплые ладони и голос – уверенный, спокойный, будто обещающий, что теперь ей нечего бояться.