Глава 18 · Прощание

Проводив Саграсса он подписал несколько бумаг, присланных управляющим особняка, собрал самые необходимые вещи – через порталы ходят налегке! – и поиграл с Перлюреном. Сходил в караулку и выпил шамьета с лейтенантом Минцем, выслушав последние дворцовые сплетни, поболтал с фрейлинами-воспитательницами, узнал от них, что ее величество сегодня снова не в духе, и нашел еще дюжину дел, которые непременно следовало завершить до отъезда. Ужинать не стал – кусок в горло не лез, просто взял книгу из написанного мастером Ларци перечня и заставил себя читать, пока дворец не притих в полуночной дреме, а после постучался в дверь соседней спальни.

– Альс, ты спишь?

Вопрос был данью вежливости, еще несколько минут назад Лучано слышал, как тот разговаривает с котом. Хотя магическая лампа возле постели уже оказалась потушена, и спальню озарял только бледный лунный свет – по деревенской привычке Альс упрямо не закрывал на ночь окно.

– Заходи, – откликнулся Аластор и сел, опираясь на подушки. – Что-то случилось?

– Нет, – вздохнул Лучано, проскальзывая в спальню. Присел на край кровати и погладил развалившегося на постели Флориморда. – Пришел попрощаться.

– Я бы тебя все равно завтра проводил, – хмыкнул Альс и тут же насторожился: – Погоди-ка… Попрощаться?!

– Не в этом смысле, монсиньор, – улыбнулся Лучано. – Очень надеюсь, что не в этом!

Флориморд, разомлев от умелого чесания, принялся ловить его лапами за руку, и несколько мгновений Лучано делал вид, что полностью поглощен поединком с котом. Перед тем как идти к Альсу, он подобрал правильные слова, но отчего-то сейчас они казались насквозь фальшивыми и не шли на язык. Ясно было одно, нельзя дать Аластору понять, насколько сам Лучано боится встречи с грандмастерами и решения своей судьбы.

– Лу… – начал вдруг Альс непривычно вкрадчиво. – Скажи, ты всех вокруг считаешь болванами или только меня лично?

– Что… Кем?..

– Болванами, – повторил Аластор с тяжелой мрачной ласковостью, от которой Лучано захотелось поежиться, и тронул лампу, заставив ее разгореться снова. – Идиотто, если тебе так понятнее. Я, по-твоему, совсем слепой, глухой и дурной вдобавок? Вот скажи честно, тебе страшно?

– Страшно, – выдохнул Лучано, словно шагая с крыши в пустоту – обычный его детский кошмар. – Альс, я…

– Ты мне не доверяешь, – тихо сказал Аластор. – Мы же друзья. А ты мучаешься сам и думаешь, что я ничего не пойму, да? Что меня надо беречь… Опять беречь!

В его голосе прорезалась злость, и Лучано виновато улыбнулся.

– Прости, Альс, – попросил он, пересаживаясь ближе и накрывая руку друга своей. – Ты мне очень дорог. Потому и не хочу добавлять неприятностей. Сделать ты ничего не сможешь, и от этого только сильнее станешь переживать.

– Я тебе уже говорил, – раздраженно буркнул Аластор. – Оставь мне самому решать, за что я должен переживать, а за что – нет. Скажи лучше, твой… мастер, он тебе обещал что-нибудь?

– Нет, – продолжал улыбаться Лучано. – Зачем? Я приму любое его решение.

– Лу! Нельзя же так! – Вскочив с постели так резко, что возмущенный Флориморд мявкнул, Альс бросился к окну и замер возле него, шумно дыша. Потом, немного успокоившись, обернулся к Лучано и выдохнул: – Почему ты ему так слепо доверяешь?! Он убийца!

– Я тоже, – тихо уронил Лучано.

– Это другое!

Альс раздраженно махнул рукой и прошагал от одной стены спальни до другой, потом обратно. Полотняная рубаха и широкие подштанники до колена в любое другое время смотрелись бы забавно, однако сейчас Лучано было не до смеха. И даже не до того, чтобы украдкой полюбоваться возмущенным Аластором – широкой грудью в распахнутом вороте, мощными плечами, стройными мускулистыми икрами… Ну, почти не до того!

– Альс… – Лучано вздохнул. Что ж, этого следовало ожидать. Друг все-таки не понимает, с кем имеет дело и кто такие Шипы. – Присядь, я тебе расскажу, почему я так доверяю мастеру Ларци.

– Я знаю, – буркнул Аластор, падая в кресло. – Он спас тебя, когда ты… В общем, спас.

– И это тоже, – кивнул Лучано, мерно поглаживая мурчащего Флориморда. – Мастер отменил мой смертный приговор и забрал из казарм в личные ученики. С десяти лет он воспитывал меня и дал столько заботы, сколько не каждому родному сыну достается. Не всем, знаешь ли, везет как тебе с лордом Себастьяном. Бывают совсем другие отцы…

Мелькнула мысль, что надо бы рассказать про Саграсса, но Лучано отложил ее на потом. Ему и так нелегко давался рассказ о себе.

– Мастер Ларци учил меня не только убивать, – сказал он очень тихо. – Еще – читать и слушать музыку. Сам играть не умел, но водил меня на концерты знаменитых маэстро. А когда я захотел учиться музыке, нашел мне наставника. Для Шипа это не странно, уличный певец – отличная маскировка, но обычно мы просто можем побренчать на лютне или гитаре да спеть несколько куплетов. Ровно столько, чтобы дождаться клиента, не привлекая внимания стражи. А мастер привел настоящего виртуозо, который поставил мне голос и руку. Не как Шипу, а как музыканту, понимаешь? Как будто у меня в жизни была еще какая-то цель, кроме умения убивать. Он позволял мне сколько угодно возиться в лаборатории и портить дорогие ингредиенты. Отправлял с поручениями в места, где я мог увидеть прекрасные картины и статуи, а потом расспрашивал, что мне запомнилось. Я даже в опере и театре бывал! А вечерами мы обсуждали прочитанные книги и все, что случилось за день. Альс, я тоже убийца, понимаешь? Но он позволил мне узнать, что в мире есть что-то еще, кроме чужих смертей, трактиров и борделей… А потом…

Лучано невольно осекся, но заставил себя продолжить, глядя на притихшего Аластора:

– Потом я сказал ему, что хочу быть младшим мастером. Чтобы подняться в гильдии на ступень выше, и чтобы меня перестали считать мясом для чьих-то рапир и живым инструментом для варки ядов. Я знал, что мне многие завидуют – как же, личный ученик самого Ларци! И от меня ждали, что я себя проявлю, докажу, что гильдия не зря дала мне шанс. Я сказал, что хочу пройти положенные испытания, и плевать, что я слишком молод. Разве я не Фортунато – Счастливчик? У меня не было ни одного неудачного заказа! Я не потерял ни одного напарника! Мог пройти во дворец дожа и украсть шпильку из волос его любовницы – или убить кого угодно под самым носом дворцовой стражи. Кто достойнее меня? Мастер… Он посмотрел на меня – и сказал, что экзамен на звание младшего мастера обходится очень дорого. Что переживает его один из трех претендентов, остальные умирают, либо сходят с ума, после чего их приходится убить. «Один из трех, понимаешь, мальчик?»

Лучано сказал это по-дорвенантски, но так, что сам услышал интонации мастера Ларци, а Аластор в кресле вздрогнул и поежился, хотя ночь выдалась теплая.

– Но я все равно его упрашивал… – продолжил он ровно, с каждым словом все глубже соскальзывая в темную бездну памяти и упрямо доставая то, что когда-то изо всех сил пытался забыть. – И мастер согласился. Понял, что я не отступлюсь. И что могу попросить об экзамене не лично его, а просто круг мастеров – и тогда уже мне точно не откажут. Он сказал, чтобы я подумал в последний раз. Всех претендентов на звание младшего мастера лишают возможности иметь детей.

– Что?! – ахнул Аластор. – Но ты же… Ты…

И покраснел.

– Не кастратто, – Лучано растянул губы в подобии усмешки. – Это совсем другое, Альс. Возможность разделить с кем-то постель остается. Просто в гильдии знают рецепт яда, от которого семя мужчины становится бесплодным. Навсегда. С полной надежностью. И это не лечится даже магией. А просто с кем-то спать – о, это сколько угодно! Нельзя же лишать осла одной из главных морковок, ради которых он тащит груз и терпит палку? У Шипов нет ничего, кроме самых обычных удовольствий – еды, вина, возможности побаловаться с красивой девицей или парнем. Отними это – и что останется?

– И ты…

Альсу тоже было нелегко, он мучительно краснел, но взгляда не отводил, и Лучано это оценил в полной мере. Переступить через накрепко вросшие в душу понятия о правильном и достойном – особый сорт храбрости.

– И я согласился, – кивнул он. – А что я терял? Подумаешь, у какой-то случайной девчонки, которую я, может, и не увижу больше никогда, не родится бастардо. Это даже хорошо! Да что там, это просто отлично! Одним ребенком меньше на кладбище или в приюте – и неизвестно, что хуже. Мой сын или дочь не повторят мою судьбу – да это же беллиссимо!

Он все-таки сорвался на сухой рваный смешок, и Аластор подался вперед, словно хотел… что? Взять его за руку? Положить ладонь на плечо? Им даже прикосновения не нужны, восхитительное и страшное колдовство дона Раэна связало три сердца невидимыми нитями, и Лучано сейчас точно знал, что Альсу тоже больно.

– Я согласился, – повторил он. – Даже сам сварил для себя зелье – очень сложный рецепт, но такой интересный, мм-м! Выпил, провалялся в лихорадке неделю, как и положено – Всеблагая Мать очень недовольна, когда ее главный дар возвращают с такой непочтительностью! И сказал, что готов к испытанию. Понимаешь, Альс, оно ведь неизвестно заранее. Обычные Шипы ничего о нем не знают, от этого все гораздо страшнее. Поэтому если кто-то просит об экзамене, значит, решил без малейших сомнений. Но я был уверен, что выдержу. Мне было двадцать пять – молодому дерзкому идиотто…

Флориморд недовольно мявкнул, и Лучано понял, что слишком сильно потянул густую длинную шерсть, запустив в нее пальцы. Переведя дух, он ласково погладил кота и почесал ему шею. Флориморд, успокоившись, опять замурлыкал.

– Меня привели на кладбище, – тускло и тихо продолжил он в тишине комнаты, где слышался только его голос, да еще урчание кота – Альс даже дыхание, кажется, затаил. – И велели вырыть могилу. Кладбищенская земля пахнет по-особому, раньше я этого не замечал. И копать ее легче, чем обычную, но все равно пока выроешь – весь мокрый и задыхаешься. Раньше я не думал, что могильщики так тяжело работают. Но я справился, конечно. И когда в эту могилу опустили гроб, даже улыбался. Чем они меня решили напугать, м? Смотрел, как из-под гроба вытаскивают веревки, на которых его опускали, и все улыбался, идиотто. Даже решил потом, когда испытание кончится, стянуть кусочек этой веревки на удачу – есть у нас в Итлии такая примета. Кто носит с собой кладбищенскую веревку или гвоздь из гроба, тому везет в игре… – Он вздохнул и усмехнулся по-настоящему. – А потом мастер протянул мне фляжку и сказал: «Пей, Фортунато. Пей и верь мне. Что бы ни случилось – верь мне, мальчик…» Я ему верил, Альс. Поэтому выпил все до капли, хотя сразу понял, что это снотворное. И все потемнело. А потом я услышал молитву Претемнейшей, которую читал мастер. И как стучит земля по крышке…

– Лу! – не выдержал Аластор, перестав краснеть. Напротив, теперь кровь отхлынула от его лица. – Это невозможно! Нельзя так с людьми… Живыми!

– Почему? – устало пожал плечами Лучано. – Можно. Это было самое обычное кладбище, только синьорам могильщикам заплатили, чтобы они одолжили пару лопат и отвернулись. Меня засыпали землей, и когда я очнулся, понял, что воздуха в гробу совсем мало. И что выбраться я не смогу. Крышка тяжелая, сверху – слой земли. И если испытание в том, чтобы спастись, я его провалил.

Теплая мурчащая тяжесть кота на коленях странным образом придавала уверенности. Лучано снова почесал его шею и сочувственно глянул на бледного Аластора. Вряд ли друг сможет представить, как это было. И хорошо, что не сможет! Незачем ему такое, не дай Великий Безликий, потом еще кошмары будут мучить, как самого Лучано несколько месяцев после экзамена.

– Я уже потом узнал, что в крышке есть отверстие, куда вставляют длинную жесткую трубку, и земля не может ее пережать. Поэтому задохнуться в гробу нельзя, откопают тебя живым, если только сам не умрешь от страха. Но дышать там сложно. Воздух сразу портится, становится горячим, тяжелым… И страшно так, что разум мутится. Сначала я ощупывал крышку и стенки изнутри, думал, что есть какая-то головоломка. Что стоит ее решить и подать сигнал, меня откопают. Что это и есть экзамен! Но стенки были гладкие, время тянулось, я задыхался, и ничего, ровным счетом ничего не происходило. И тогда я понял, что один из трех выдержавших экзамен – это всего лишь тот, кого откопали. Остальные двое так и остались в гробах, куда легли добровольно… И тогда я… Я сошел с ума. Понимаешь, м? Я вдруг подумал, что мастера Ларци заставили от меня избавиться. Что я был слишком дерзким, и гильдия решила, что такой младший мастер ей не нужен. Что вот эти доски вокруг – это последнее, что будет в моей жизни. От которой я, идиотто, сам отказался и еще упрашивал сделать это со мной…

Он замолчал, заново переживая тот жуткий приступ страха, который оказалось невозможно преодолеть. Вспоминая, как бил кулаками по крышке над собой и пытался ее процарапать, обдирая руки в кровь. Как орал, умоляя пощадить его и обещая, что никогда больше не станет дерзить…

– Но они… они же тебя выпустили? – спросил Аластор с такой детской надеждой, что у Лучано язык не повернулся зло пошутить, что нет, конечно, он так и остался в гробу, а рядом с Альсом всего лишь призрак.

– Выпустили, – кивнул он. – Потом. Когда я уже успокоился. Понимаешь, Альс, я там бился, кричал… А потом понял, что это бесполезно. Что у меня больше нет власти над собственной жизнью. Я ее сам отдал Претемнейшей Госпоже и своему мастеру, причем даже не тогда, когда просил об экзамене, а гораздо раньше. Когда доверил ему решать, кем я буду и как проведу свою жизнь. И что теперь я могу сделать только одно – верить ему до конца. А он уже пусть решает, как ему со мной поступить. И стоило до этого додуматься, стало так просто и спокойно… Даже дышать оказалось легче. Воздух-то лучше не стал, но меня… будто отпустило. Я даже понял, что давно задохнулся бы, не окажись тут какой-то хитрости. Вытянулся, заставил себя дышать помедленнее, чтобы воздуха дольше хватило, и начал просто вспоминать. Каждый день с мастером Ларци, один за другим, все эти годы. Потом – рецепты, которым он меня учил… И яды, и благовония, и самую обычную еду. Не знаю, сколько это длилось, там время шло совсем иначе. Мне казалось, что я провел в этом гробу несколько дней… На самом деле нет, конечно. Часа два-три. Когда понял, что это не в ушах шумит от недостатка воздуха, а лопаты стучат сверху, я даже не обрадовался. Все чувства будто… закончились. Крышку сняли, гильдейский лекарь спрыгнул вниз, полез мне зрачки смотреть и пульс щупать. А у самого в другой руке игла длинная, и ядом от нее несет…

Лучано вздохнул и признался:

– Хотел я его обложить по всем предкам, но даже этого не смог. Язык не ворочался. Вылез кое-как наверх, ноги подкашиваются. А там… Солнце! Понимаешь, Альс? Меня-то закапывали утром, а когда откопали, был полдень. Золотой, как мед. Воздух сладкий, свежий, зелень и свет по глазам бьют, птицы поют так, что ушам больно… Лекарь все вокруг суетился, требовал, чтобы я сказал что-нибудь. Ну, я и сказал. Чтобы он, идиотто, в следующий раз иглу мазал чем-нибудь без запаха. Сам не умеет, пусть попросит – я сварю. Это же надо было додуматься, к подмастерью самого Ларци лезть с такой вонючей дрянью. Лишись я даже разума, чутье-то не пропало. И вздумай он меня уколоть, я бы ему точно шею свернуть успел. Мастер только хмыкнул. Потрепал лекаря по плечу, глянул так, что того перекосило, и сказал…

Лучано перевел дух и едва слышно проговорил:

– «Пойдем домой, мальчик», – вот что он сказал. И я ушел вместе с ним домой. Прямо по улицам, мимо лоточников с устрицами и булочками, мимо фонтанов и садов, мимо людей, экипажей, котов и собак бродячих… Каждый шаг до сих пор помню… Он мне рассказывал какие-то неважные забавные новости, а я шел, улыбался, как идиотто, нюхал воздух Вероккьи – на каждом шагу разный! – и знал, что…

Он замолчал, не понимая, как закончить, чтобы Альс понял. Знал – что? Что отныне навсегда принадлежит своему мастеру не только жизнью, но и сердцем? Что счастлив оттого, что выдержал, не поверил в его предательство, не утратил доверия к человеку, который его воспитал? Что после темного ужаса могилы жизнь показалась невыносимо сладкой, но и смерть – нестрашной?

– Я понимаю, – тоже едва слышно уронил Альс, и Лучано облегченно вздохнул, потому что поверил – действительно понимает.

– Поэтому я поеду в Вероккью, – закончил он совсем просто. – И постараюсь выторговать у гильдии свободу, но мастер… Он всегда останется тем, кого я был бы счастлив назвать отцом. Я знаю, что если судить по законам божеским и человеческим, мы с ним очень плохие люди. Но даже таким, как мы, нужно иметь в жизни что-то… настоящее… Что-то правильное. Иначе и вовсе никакой надежды не останется. У меня вот есть мастер Ларци. А теперь еще и вы с синьориной…

– И Перлюрен, – буркнул Альс с неловкой грубоватостью, стыдясь собственного смущения.

– И Перлюрен, – очень серьезно кивнул Лучано. – Так что если не вернусь… ну мало ли… ты просто знай, что мне было очень хорошо в Дорвенанте. Хотя страна у вас ужасная! Ни одного фонтана за пределами дворца!

– Ты вернись, а я, так и быть, фонтан построю, – все еще болезненно, но уже теплее усмехнулся Альс. – Не сразу, конечно, но как начнем получать приличную прибыль от мануфактур, так обязательно. Прямо на королевской площади между дворцом и собором. И назову в твою честь, хочешь?

– Беллиссимо! – восхитился Лучано, с облегчением возвращаясь к их привычному шутливому тону, только в глубине души все еще что-то саднило. Ну что ж, неудивительно, эту самую душу он только что ободрал до крови, выворачивая наизнанку. – Хочу, монсиньор! Собственный фонтан! Со статуей?!

– Конечно, со статуей, – уже весело подтвердил Альс. – Чем Дорвенант хуже Итлии и Фраганы? Нам тоже нужны фонтаны! И мануфактуры. И пушки… Мне тут его величество Флоризель в знак дружбы пообещал две дюжины мастеров-литейщиков, чтобы поставить плавильный завод. Покупать пушки у Фраганы – слишком дорого, чтоб их Баргот побрал. А у нас, оказывается, своя руда есть. Вот фраганец и предложил мастеров, которые могут наладить производство и обучить наших людей, а взамен…

– И что взамен, м? – навострил уши Лучано, вспомнив занимательный разговор с канцлером.

– Пошлинные льготы фраганским купцам на двенадцать лет. Ну и мирный договор, конечно. Аранвен говорит, что Фрагана опасается Итлии. У вас там королевская семья Джанталья друг друга перебила, и теперь многое зависит от того, кто возьмет власть в их городе. – Аластор вздохнул, расслабляясь в кресле, и пожаловался: – Терпеть не могу политику. Мне бы что-то привычное… Лошадей, хозяйство! Пусть даже пушки – все равно дело понятное. А как рассчитать, что сделают какие-то незнакомые люди? Фрагана хочет, чтобы мы прикрывали их от Итлии, и ради этого даже готова помочь нам с армией, чтобы стенка, значит, была попрочнее. Спрашивается, и зачем тогда было с нами воевать? Итлия хочет, чтобы мы не дружили с Фраганой, и тянет одеяло в свою сторону. Арлеза хочет под шумок урвать кусок торговых привилегий пожирнее, а ведь есть еще и княжества, где тоже Баргот знает что творится, и Вольфгард, и Дильмах… Даже Невия – и та что-то хочет! А еще, представь, Карлония прислала послов и просит позволения у Ордена открыть собственную Академию! Мол, маги у них рождаются, но отправлять их сюда на учебу долго и дорого, а вот если к ним приедут преподаватели… Я-то здесь причем, а? Пусть об этом с лордом Бастельеро договариваются, он же Архимаг!

– Ты справишься, – сочувственно пообещал Лучано.

Альс, вздохнув, взял со столика рядом с кроватью какой-то документ и протянул ему, буркнув:

– Думал завтра отдать, но раз уж ты сам пришел, бери. Это от Беатрис. Она сказала, что хочет оказать услугу человеку, который меня спас.

– Ее величество меня уже наградила, – напомнил Лучано и взял лист опасливо, словно колбу с неизвестным веществом. Развернул, вчитался в мягком свете магической лампы. – Баргот меня побери…

Ровные строчки ехидно заплясали перед усталыми глазами, и он перечитал снова, боясь, что понял неверно. Нет, все так. Открытое платежное поручение торгового дома Риккарди. На предъявителя. С пустой графой на месте суммы. И личной золотой печатью одного из Риккарди. Точнее, одной. О, беллиссимо… Да это же… Это такая гиря на весы, которыми гильдия будет определять его судьбу! Этим он сможет вернуть все, что Шипы на него потратили! Разве что… кроме усилий мастера Ларци.

У Лучано снова тревожно кольнуло сердце. На все его отчаянные попытки узнать хоть что-нибудь, мастер ничего не отвечал. Но… если бы Лучано ему не доверял, он бы не пережил тот проклятый экзамен в здравом рассудке. Значит, остается ждать и надеяться. И верить. А этот лист… Мм-м, как интересно можно с ним сыграть!

«И что ее величество потребует за такую услугу? – оборвал он собственные восторженные мысли. – Что такого даст ей моя благодарность, чего не может дать страх? В любом случае, считать себя обязанным я не собираюсь. Беатрис Риккарди должна мне несравнимо больше, чем деньги».

– Бери, – сказал Альс, будто услышав его сомнения и хмуро добавил: – Это я должен был обеспечить тебя деньгами на выкуп. Не знаю, сколько понадобится еще, но дам все, что смогу.

– О, этого вполне достаточно, – заверил его Лучано, бережно сворачивая лист. – Если дело можно будет решить деньгами, поручительства Риккарди точно хватит. Лучше пусть платят они – не обеднеют. Альс, тебя… что-то беспокоит?

– Беатрис, – признался друг, отводя взгляд. – Она очень изменилась. Женщины в положении часто беспокойны, но с ней что-то не так. Она то просит, чтобы я был с ней каждую свободную минуту, то сама меня прогоняет. То хочет, чтобы я признавался ей в любви, то рыдает, что станет некрасивой, и я ее брошу. Лу, я стараюсь! Просто не знаю, как ее успокоить. Она прогнала нескольких фрейлин, потому что ей показалось, будто я на них поглядываю. Знаешь, как обидно?! Я же никогда, ни за что… Она заставила меня поклясться, что если умрет родами, я не отдам Алиенору с Береникой итлийским родственникам. Говорит, что там из них воспитают дорогой товар, как из нее когда-то… Я поклялся, но что за глупости?! Целители говорят, что нет никакой опасности, она легко носит дитя, да и прежние роды были быстрыми и легкими. Но с ней что-то не так, Лу, понимаешь? Вчера ей показалось, что она увидела морщинку! И она кинула щеткой для волос в молоденькую фрейлину, которая отвечает за эти… ну как их… притирания всякие! Обвинила ее в том, что девица подменила снадобья! И выгнала со службы, а девушка – сирота, и жалованье фрейлины – ее единственная возможность собрать себе приданое. И я даже вступиться не могу, потому что… сам понимаешь.

– Понимаю, – пробормотал Лу, соединив то, что рассказывал Альс, с шепотками прислуги и фрейлин. – Действительно, если у женщины к сорока появляется аж целая морщинка, это крем подменили, как же иначе? Альс, ты ничего не сможешь с этим сделать, поверь мне. Ну разве что терпеть, пока она родит и вернет себе былую красоту, но и тогда… – Он запнулся, с тоской понимая, что объяснять такие вещи влюбленному бесполезно, и все-таки попытался: – Альс, она итлийка. Помнишь, я тебе говорил, что наши девушки расцветают рано? Увы, красота не вечна, южанки старятся раньше северянок. Ее величество очень хороша собой! И она еще долго будет казаться красавицей, но беда в том, что она не хочет быть просто красивой. Она хочет быть безупречной. Как раньше, м? Чтобы женщины завидовали, а мужчины сворачивали шеи, глядя ей вслед, и мечтали, мечтали… О, не думай, это не для измены! Наоборот, чем сильнее она будет нравиться всем, тем больше надежды, что останется красивой для тебя. Ты моложе, Альс. У тебя впереди долгие годы расцвета красоты и мужской силы. А ее цветок распустился окончательно и скоро начнет терять первые лепестки… Поверь, нет ничего страшнее для женщины, которая всегда считала красоту своим мечом и щитом.

– Но я люблю ее, – тоскливо сказал Аластор. – И буду любить всегда. Она же моя жена, мать моего ребенка… Неужели можно разлюбить человека из-за какой-то… морщинки? Почему она мне не верит?

– Потому что раньше в ее жизни не было таких мужчин, – сказал Лучано, промолчав, что в этом он еще как понимает Беатрис. У него тоже не было таких. И как же больно, что не будет… – Родня выдала ее замуж, обменяв на купеческие льготы. Муж унижал и отвергал. Главный поклонник всю жизнь бесполезно страдал, а потом женился на другой и счастлив. Придворные льстили в глаза, но шептались за спиной. Как тут хорошо думать о людях, м? И тут появляешься ты! Принц, красавец, герой… И смотришь на нее, как… – Лучано проглотил просившееся на язык «влюбленный телок» и поспешно заменил его: – Истинный паладин! Она боится тебя потерять. Осторожнее, Альс. Такая женщина, как твоя жена, будет драться за свое счастье любыми средствами.

– Я поговорю с целителями, – вздохнул Аластор. – Пусть ей успокоительное назначат. Что тут еще можно сделать? Ну как я могу ее убедить, что не собираюсь изменять, если и правда не собираюсь? Спасибо, Лу!

– Всегда к твоим услугам, монсиньор, – улыбнулся Лу, вставая и подходя к дверям спальни. – Не трудись меня завтра провожать, я уеду рано утром. Лучше выспись хорошенько.

– И на тренировку! – мечтательно сказал Аластор. – Чтобы хоть на часик все это из головы вылетело! Кстати, Лу, все забываю спросить, долго ты будешь звать меня «монсиньор»? Не подумай, мне нравится, и на людях это уместно…

– Всегда, – усмехнулся Лучано. – У меня ведь никогда раньше не было собственного синьора! Доброй ночи!

Он шутливо поклонился и отступил во тьму своей комнаты. Прикрыл дверь и привалился к ней спиной с другой стороны. Навалилась такая усталость, будто целый день отплясал на тренировочной площадке с рапирой и дагой против кого-то из выкормышей грандмастера Лоренцо.

«Не могу же я звать тебя так, как мне хочется, – подумал он с горькой улыбкой. – Во всяком случае, вслух. А «монсиньор», если не прислушиваться, это почти «ми аморе»…